Так же глубоко раскрывает писатель сомнения Алексея после очернительной статьи в окружной газете, обвиняющей партийную ячейку и сельсовет Леонидовки в уклонизме. В душе казня себя за нерешительность, за беспринципность, Алексей не мешает Скребневу проводить преждевременную сплошную коллективизацию. Идет на компромисс он и когда Скребнев требует закрыть церковь: разрешает снять колокола, но как всегда не может оставить товарищей в трудную минуту, и озверевшая толпа баб избивает его и беременную Дарью…

«Он не винил баб. Главным виновником считал себя. Почему сдал? Почему пошел за Скребневым? Неужели испугался какого-то упрека в оппортунизме, глупейшей статьи, помещенной в газете?

В такое напряженное время — Алексей ясно осознал — зря свернул с правильной дороги, по которой шел до сих пор. Вместо того, чтобы потакать Скребневу, надо было не один раз съездить в райком, жестче поговорить с секретарем. Если бы это не помогло — поехать в округ».

Много еще испытаний, трудностей, суровой борьбы выпадет на долю леонидовского колхоза и его организаторов, прежде чем неунывающий Петька напишет лихой плакат: «Первый хлеб первого года сплошных колхозов — пятилетке в срок», но читателя уже не покидает уверенность, что леонидовские колхозники сердцем приняли новую жизнь и, если придется драться за нее, стоять будут крепко, надежно.

Готовя роман «Лапти» к каждому очередному изданию, невероятно требовательный к себе писатель продолжал напряженно работать над своим детищем, он очищал его от длиннот, от сухих характеристик, от всего, что мешало основной идее романа или затушевывало ее. Он нашел для себя возможным слить первую и вторую книги уже широко известного и популярного произведения в одну. По его мнению личная судьба Прасковьи, ее переживания, связанные с уходом Степана, городская жизнь того с новой спутницей занимали неоправданно много места в книге о коллективизации. А для издания романа в библиотеке избранных произведений советской литературы, предпринятого издательством «Советский писатель» в 1950 году, за восемь лет до своей кончины, Петр Замойский снова переписал многие эпизоды и главы.

Вместе с «Капканом» Ефима Пермитина, «Ледоломом» Кузьмы Горбунова, «Ненавистью» Ивана Шухова, «Брусками» Федора Панферова, «Разбегом» Владимира Ставского роман Петра Замойского ознаменовал, как говорил Горький, рождение советской крестьянской прозы. Как всякое высокоталантливое произведение он является зеркалом важнейшего исторического процесса в жизни нашей страны — и в этом его непреходящая ценность.