— Она — все, что осталось от моей семьи. А я — ее семья. Времени у Игоря было мало, есть масса юридических тонкостей с акционерным соглашением, которые свели на нет наши попытки перевести долю в компании на меня. Теперь я ближайший родственник Таи, я ее стена между ней и другими акционерами и дядей. От ее имени я управляю нашим семейным бизнесом и держу на коротком поводке Виолу, ее мужа и отца. Для них Тая — денежный мешок, Игорь это прекрасно понимал. Таисия тоже не испытывает иллюзий насчет своих родственников. Они точно оформили бы над ней опекунство или как минимум попечительство.

И я ничего не смог бы сделать, потому что формально мы не родственники. Зато сейчас Тая сможет жить, не опасаясь за свою свободу, ее ни к чему не принуждают, она рисует… рисовала свои картины в своей любимой Италии и радовалась жизни.

— Почему радовалась? — цепляюсь за последнюю фразу. От моего вопроса он едва заметно вздрагивает.

— Тая упала с лестницы в своем доме. В тот день, когда я хотел рассказать тебе об этих своих обстоятельствах. Больше недели пролежала в искусственной коме, сейчас восстанавливается.

Сердце разрывается — то ли щемящей жалости, то ли от безысходности.

К чертям все! Подхожу к нему и, не давая обернуться, крепко обнимаю его со спины.

— Мне так жаль… я не знала…

Прижимаюсь лбом к его спине, он стоит неподвижно, потом начинает очень медленно гладить меня по ладоням.

— У меня нет, не было и не будет супружеских отношений с Таисией, — негромко произносит Дымов. — Я не романтик, Петра, и не считаю брак обязательным условием для любви и прочных отношений между мужчиной и женщиной. Мои родители не состояли в браке, что не мешало нам троим быть единым целым.

Я наблюдал, как охотились на овдовевшего Игоря…

Тая мне как сестра, я не считаю ее своей женой, она по факту таковой и не является. Я люблю тебя, Петра. Я могу дать тебе все, кроме официального брака.

Что чувствуешь, когда человек, в которого ты влюблена, признается тебе в своих чувствах?

Радость? Эйфорию? Счастье?

Боль, отчаяние и безнадежность.

— Ты плачешь? — Обернувшись, Дымов мягко поднимает мое лицо за подбородок и обеспокоенно смотрит в глаза. — Я тебя обидел?

Не выдерживаю его внимательного и заботливого взгляда — слезы льются еще сильнее.

Не могу их остановить, даже если бы захотела. Я не могу и слова сказать, так больно внутри, горло будто железной проволокой перекручено. Совершенно нестерпимо касаться его, чувствовать на себе его руки, ощущать кожей его запах на себе. И понимать, что ничего не получится.

Дергаю подбородком, чтобы освободиться, и Дима мгновенно меня отпускает. Ни на секунду не удерживает рядом. Так холодно сразу.

— Я не смогу… — из меня вырываются слова, которые я мечтала никогда не сказать ему.