Он ненавидел лицемеров, хотя и жил среди них.

— Оставь это, — махнул рукой Ираклий. — Ты умен, Филагрий, и не можешь не замечать очевидного. Мои ноги распухли так, что стали похожи на два бочонка. Я едва хожу, а сплю почти что сидя. Я задыхаюсь, лишь стоит мне лечь на спину. Мне осталось недолго, а ты станешь одним из тех людей, кто поможет сохранить страну.

— Я выполню любое ваше приказание, государь! — торжественно заявил сакелларий. — Клянусь жизнью и господом нашим Иисусом Христом.

— Хорошо, — Ираклий откинулся в кресле. Он обратился к жене, перед которой только что отворили двери.

— А вот и наша августа. Садись, Мартина. Есть разговор.

Изрядно располневшая императрица торжественно воссела на свое кресло, подозрительно глядя сверху вниз на распорядителя казначейства. Постная морда этого евнуха вызывала у нее серьезные подозрения, да и человек этот служил скорее пасынку Константину, чем ей самой. Она не доверяла ему. Уж слишком он был хитер, и слишком давно находился на вершине власти, что говорило о многом. Сакелларий сам по себе — немалая величина, а раз он стоит там, где есть лишь две персоны, обличенные высшей властью, значит, он будет опасен двойне.

— Мой старший сын слаб и неумен. И он тяжело болен, — начал Ираклий, и на лице сакеллария не дрогнул ни один мускул. Пока что он не узнал ничего нового. Кашель с кровью молодого августа был делом, известным в Константинополе любому водоносу.

— Мой сын Ираклий-младший совсем юн, — продолжил император. — Ему нужна надежная опора в жизни, пока он не достигнет зрелых лет. А кто лучше, чем родная мать, сможет уберечь его от злых людей и неразумных поступков.

Поэтому в моем завещании именно благочестивая августа Мартина станет регентом при сыне. А чтобы ее власть опиралась на прочную основу, мы передадим в ее личную казну два миллиона солидов. Это позволит ей удержать войско в повиновении, а нашу знать — в узде.

— Но… ваша царственность… — проблеял сакелларий. — Это же почти все, что у нас осталось… Казна пуста, а новых поступлений пока не предвидится.

— Такова моя воля, — изрек Ираклий, а Мартина, которая не проронила ни слова за все это время, лишь качнула расшитой диадемой, как бы эту волю признавая.

Она потратила несколько месяцев на то, чтобы этот разговор состоялся. Но она не признается в этом даже на Страшном Суде. Теперь это воля императора, и ничья больше.

— Как скажете, ваша царственность, — с непроницаемым лицом ответил Филагрий. — Я поклялся господом нашим, что исполню вашу волю в точности.

— Тогда приготовь все поскорее, — отпустил его Ираклий коротким взмахом руки. — Это дело не терпит отлагательства.

Сакелларий ушел, а Мартина повернулась к мужу.