Под ученостью подразумевалось увлечение астрологией, наукой, которой в последнее время император отдавал почти все свое свободное время. Он раз за разом вопрошал у звезд, что ждет его самого, его детей и державу в будущем, но звезды давали туманные ответы. Он сравнивал то, что они говорили ему раньше, с теми событиями, что уже произошли за эти годы, и недовольно морщился. Видимо, он все-таки недостаточно искусен, раз предрешенная победа над арабами обернулась чередой позорных поражений.

Астрологи из Александрии, которых префект Святослав выгнал как жуликов и шарлатанов, нашли кров и стол при его дворе.

Но и они убеждали его в блестящем будущем римской империи, которое непременно настанет лет через пятьдесят. А вот то, что случится в скором времени, оставалось неясным, нечетким и толковалось двояко. В глазах ученых читался неприкрытый страх, и Ираклий начал понимать, что ему попросту лгут. Они знают будущее, но не хотят делиться с ним своим знанием. Эти глупцы страшатся его гнева, но не понимают, что именно это и злит его больше всего. Старый воин не боялся за свою жизнь. Он уже давно прочел приговор в глазах жены, детей и патрикиев. Он слышит, как клокочет его грудь. Он чувствует, как сжимается ледяными тисками сердце, и как огненные обручи сдавливают его многострадальную голову. Он понимает: осталось совсем недолго. А потому — завещание! Нужно завещание! Иначе империя рассыплется на глазах, а варвары разорвут ее на части. Так уже случилось на западе. И если он, Ираклий, сделает ошибку, то Константинополь ждет та же судьба, что и Рим. Столица мира теперь — это город-призрак, населенный тенями.

— Филагрий! — сказал он, и из толпы царедворцев, сопровождавших каждый его шаг, вышел вперед великий сакелларий (1).

— Ты останься, а всем остальным надлежит покинуть нашу царственность! И пусть сюда пригласят августу Мартину.

Евнух-силенциарий согнулся в раболепном поклоне и выкатился из зала, обратив умильную улыбку в сторону повелителя. Разряженная в шелка толпа с легким гулом выкатилась за ним, не забывая кланяться через каждый шаг. Как только створки дверей, выложенные слоновой костью, закрылись за ними, император произнес.

— Ты самый верный мне человек, Филагрий, — сказал Ираклий, когда в зале остались лишь они одни да пара гвардейцев-схолариев, стоявших у порфировых колонн разряженными куклами.

— Я счастлив служить вашей царственности, — почтительно склонился сакелларий.

— Романию ждут тяжелые времена, — продолжил император. — За грехи карает господь детей своих. Орды варваров терзают нас со всех сторон. А я скоро умру…

— Господь не допустит этого! — в глазах царедворца читалось искреннее неверие в подобный исход. Оно было искренним настолько, что Ираклий даже поморщился.