— Британская Империя не сдаёт свои владения под угрозой оружия. Ни дюйма земли. Ни одного острова. Ни одной деревни.

В зале зашевелились. Итальянские делегаты переглянулись, немецкие представители опустили глаза. Только японцы оставались неподвижны, их лица — каменные маски, за которыми скрывалась тысячелетняя традиция терпения и расчёта.

Александр Александрович не спешил с ответом. Он откинулся в кресле, пальцы медленно постукивали по дубовому столу, оставляя едва слышный стук, похожий на далёкие залпы орудий.

— Адмирал, — наконец заговорил он, — вы говорите так, будто у вас есть выбор. — Его голос был спокоен, почти дружелюбен, но в нём ощущалась сталь. — Ваши гарнизоны в Индии разбегаются при виде наших казаков. Ваш флот в Тихом океане теряет корабль за кораблём. Франция уже не ваша. Германия — тоже. Что вы можете противопоставить нам? Ещё год войны? Два?

Английский адмирал не дрогнул.

— Мы можем сжечь ваши порты. Задушить вашу торговлю. Уморить голодом ваши города.

— Попробуйте, — внезапно вступил в разговор японский командующий. Его русский был безупречен, лишь лёгкий акцент выдавал иностранца. — Каждый ваш корабль, вышедший из Саутгемптона, мы будем топить. Каждую вашу колонию — брать штурмом. Мы разбили вас у Манилы.

— Это было только начало.

— Нет. — Великий князь поднял руку, прерывая начинающийся спор. — Это не начало. Это время, когда Британия больше не правит морями безраздельно. — Он медленно поднялся, опираясь на стол. — Вот наши последние условия. Восточная Пруссия — наша. Бавария и Пруссия — независимы. Немецкие репарации — обязательны. Франция освобождается. Японские требования по колониям остаются в силе.

— Иначе? — Адмирал склонил голову набок.

— Иначе через месяц наши войска будут в Париже. Через два — в Риме. А через год Лондон превратится в руины.

Тишина. Где-то за окном пролетела птица, тень её крыльев мелькнула на стене. Итальянцы зашептались. Немцы сжали кулаки.

Англичанин медленно выпрямился.

— У меня нет полномочий соглашаться на такое.

— Тогда получите их, — великий князь сел обратно. — У вас есть сорок восемь часов.

Сорок восемь часов ожидания растянулись, как сорок восемь дней. Женева замерла в тягостном предчувствии, словно весь город понимал — за этими часами скрывается либо конец войны, либо её новое, ещё более кровавое начало. Воздух был наполнен электрическим напряжением, будто перед грозой. Даже швейцарские обыватели, привыкшие к нейтралитету и размеренной жизни, теперь ходили по улицам быстро, почти бегом, бросая тревожные взгляды на патрули чужих армий.

В русском штабе царила мрачная сосредоточенность.