А ребёнок, он ведь ваш общий, как бы там ни было.

– Святу этот ребёнок не нужен был с самого начала, – добавляю с горечью. – Его напрягала моя беременность, и ребёнок, я уверена, будет напрягать ещё больше. Так что… Семьи у нас больше нет и спасать нечего.

– Я тебя услышал, – кивает Гордей. – Давай договоримся так. Сейчас ты лечишься, и о плохом не думаешь. А через недельку ты мне скажешь о своём окончательном решении. И если оно не изменится, я помогу тебе оформить все документы. Но быстро поделить имущество не получится, ты же понимаешь.

– Я не хочу ничего делить. Пусть оставит мне какое-то жильё. Больше мне ничего не нужно.

– Маш, – хмурится Гордей. – Вот здесь я с тобой не согласен. Гордость – это хорошо, но она не прокормит твоего ребёнка, а с твоим здоровьем малышу точно не помешает финансовая подушка безопасности.

Эта мысль ножом втыкается в сердце. Я впервые понимаю, что если со мной что-то случится, то сыночек мой фактически останется сиротой. Родители у меня уже очень возрастные, им не позволят забрать малыша.

– Гордей, – хватаю его за руку.

– Я понимаю, что я прошу очень много, но… Если со мной что-то случится, пожалуйста, – сглатываю тяжело. – Обещай, что мой ребёнок не попадёт в детский дом.

– Маш, не нужно думать о плохом. И потом, Свят, конечно, не подарок, но я уверен, сына он не бросит.

– Нет! Пожалуйста! На него надеяться я не могу. Не нужен ему сын!

Тут ко мне подходит Аня, которая всё это время тихо стояла в стороне.

– Мария, – смотрит она по-доброму на меня, – я вам обещаю, если что-то пойдёт не так, мы не бросим вашего ребёночка.

Встречаюсь с её глубоким, понимающим взглядом.

И почему-то меня отпускает, потому что я верю ей. Своему мужу, с которым прожила столько лет, не верю, а этой молоденькой, малознакомой девочке – верю.

– Спасибо вам, – выдавливаю вымученную улыбку.

– А сейчас, кушайте кекс, – улыбается в ответ Аня. – И думайте только о хорошем.

Сижу на кушетке в коридоре больницы и тупо пялюсь в ненавистные стены. Запах этот больничный меня просто убивает. Он рождает внутри беспомощность и страх. Беспощадные чувства. Я не знал их, пока Маше впервые не стало плохо. Тогда она потеряла сознание, и я не знал, что делать, куда бежать. Скорая ехала бесконечно долго, а мне казалось, что девочка моя любимая уже умерла на моих руках, и я никогда больше не услышу её голос, не поцелую её любимые губы, не утону в бездонных глазах.

Я до сих пор помню те ледяные щупальца ужаса, которые сковали меня острыми прутьями. Не вздохнуть, не дёрнуться… И самое страшное, ничего не изменить.

Тогда врачам удалось вернуть Машу к жизни. А потом мы узнали, что у девочки моей слабое сердце. Много врачей мы обошли, лекарства, обследования, режим.

В последние пару лет приступов не повторялось.