А я ничего не смогла ответить, потому что во мне бушевали чувства, словно вьюга в зимнюю стужу. Всё, что я смогла сказать, это что не нужны мне никакие графики и заверения, и он может видеться с сыном когда захочет.

Костя поблагодарил и ушёл, а я, заперев за ним двери, опустилась на пол и разрыдалась. Плакала так сильно и так долго, что вечером даже не пошла с Савой гулять, потому что на моё опухшее лицо было страшно смотреть.

Потом всё как-то выровнялось. Костя всегда звонил и мы обсуждали, когда он сможет увидеться с Савушкой. Он приходил и играл с ним, иногда заезжал, чтобы искупать перед сном, позже стал гулять с малышом. Мы встречались на площадке, и я уходила на час-два. Убиралась, готовила или отдыхала.

А последние пару недель уходила не сразу. Костя стал приносить мне мороженое. Кто вообще может добровольно отказаться от фисташкового мороженого? Точно не я.

Я молча сидела и ела мороженое, наблюдая, как отец с сыном гуляют на площадке, и только потом уходила. И с каждым днём всё с меньшим желанием. Ела бедное мороженое так медленно, что оно превращалось в сладкую жижу в вафельном рожке.

А сегодня я вообще не собираюсь уходить. Не хочу. А ещё я поняла, что нам нужно говорить, что больше не могу молчать. Что мне есть что сказать Косте.

Поняла это до…

Я вообще многое поняла. О нём, о себе, о нас.

И вот сейчас мы с Костей сидим на лавочке чуть в отдалении от гомонящей площадки. Наш сын мирно спит в коляске, оттопырив нижнюю губку. Сидим и молчим, хотя я решила, что мы обязательно должны начать разговаривать.

Но вместо этого я не могу и звука выдавить.

— Как ты хочешь праздновать годик Саве? — первым нарушает молчание Макарский. — Тихо по-семейному или пригласим много гостей, устроим праздник в кафе? Ну там детишки, аниматоры, воздушные шары. Или как там всё это делается…

Я слизываю немного мороженого и молчу.

— Кать? — Костя поворачивается ко мне, когда я так и не отвечаю."

"— Мне нравится идея с праздником и шариками, — выдавливаю, хотя в голове крутится другое.

— Отлично. Подумай, где бы ты хотела…

— Костя, — перебиваю его, наконец решившись сказать то, что хотела, но в груди становится горячо и я снова замолкаю.

Возможно, мой тон кажется ему странным, наверное, так и есть, но он внимательно вглядывается в мои глаза, а в его взгляде я замечаю промелькнувшую тревогу.

Сказать ничего так и не получается и я просто протягиваю ему маленькую палочку, на которой отчётливо видны две фиолетовые полосочки.

Чувствую, как дрожат мои пальцы, когда он опускает на них взгляд, и я едва не роняю тест, но Макарский успевает перехватить его и крепко сжать вместе с моей рукой, а потом подносит к своим горячим губам, прижимает и прикрывает глаза.

— Я ведь кормлю, — говорю тихо, пока он застывает.