Нагнулась и, по-прежнему держа пистолет наготове, стала шарить по пыльному полу, пока не наткнулась на что-то. Наощупь пыталась определить, что это такое.

Газовая лампа для кемпинга.

Она нажала на кнопку, включающую электричество, услышала несколько коротких разрядов и одновременно свист поступающего газа. Держала палец на кнопке, пока лампа не загорелась. При тусклом свете увидела, что подвал выдолблен в скале: вокруг поднимались опорные столбы, на которых покоился фундамент.

К одному из них был прикован человек.

Мила подняла лампу, направила на него.

Незнакомец прикрыл лицо рукой. Но сквозь пальцы можно было различить два испуганных глаза.

Ему было чуть больше двадцати. Тяжелые кандалы впивались в лодыжку. Босой, одет в какую-то робу.

Розовую, вроде той, что была на Энигме в тюремной камере.

– Кто ты? – снова спросила бывшая сотрудница Лимба.

Узник ответил не сразу.

– Меня зовут Тимми Джексон.

Но у Милы тотчас всплыло в памяти прозвище.

– Нужно отвезти его в больницу, – сказал Бериш вполголоса, отведя Милу в сторонку.

Он спустился к ней в подвал, закончив осмотр, и сообщил, что, кроме них, в доме никого нет.

Мила перехватила его на лестнице, хотела подготовить к тому, что он увидит. Но когда Бериш оказался лицом к лицу с узником, он весь побелел. Однако по поводу того, что делать дальше с Тимми Джексоном, они с бывшей коллегой расходились во мнениях.

– Ему необходим врач, – настаивал полицейский, показывая на парня.

Тот, все еще в кандалах, скорчился на полу, практически в позе эмбриона, со взглядом, устремленным в пустоту.

Бериш не сводил с него глаз. Мила, схватив друга за плечи, заставила обернуться.

– Ты меня не слушаешь: Тимми Джексон пропал семь лет назад; кто знает, сколько всего он может нам рассказать.

Но Саймон, глубоко потрясенный, слышать ничего не хотел.

Именно поэтому Мила ничего не сказала ему ни о компьютере в старой гостиной, ни о красной горнолыжной маске, которую она нашла на клавиатуре.

– Пойду поищу кусачки и раскую его, – заявил полицейский.

– И думать забудь. – Мила схватила его за руку.

Эмоциональное состояние Свистуна было нестабильным, поскольку он еще не до конца осознал, что спасен.

То, что наступит потом, когда он вернется к нормальной жизни, в мир, не подчиненный законам насилия, психиатры называют «шок выжившего», и это самая настоящая травма. Потрясение, задевающее память, запускающее процесс замещения случившегося: в основном по этой причине многие из освобожденных узников уже не в состоянии свидетельствовать против тех, кто держал их в заточении. Они, наоборот, склоняются к тому, чтобы оправдать своих палачей, не желая признавать, что весь этот ужас они действительно пережили.