— Не чокаясь.

Бабка опрокинула горькую белую и даже не поморщилась. Ирка, увы, пить не умела.

Задохнулась. Закашлялась. Постучала себя по груди. С трудом вдохнула воздух.

Из глаз брызнули слёзы.

— Хлебушком, — подсказала ей бабка, когда та стала шарить по столу, в поисках чем бы залить пожар в груди.

— Да не закусывай ты, занюхивай, — посоветовала. Махнула рукой. — Э-э-э! Всему-то вас надо учить, молодёжь.

Молодёжь! Ирка подумала, что через год ей исполнится тридцать. А Петьке, Петру Северову, не исполнится.

— Чёрт! — она зажала пальцами переносицу, безуспешно пытаясь остановить слёзы.

— Ты думала, станет легче, если будешь знать, что он жив? — налила ещё по рюмке бабка. — А нет, не станет, — усмехнулась она.

Выдохнула. Опрокинула. Занюхала.

Ирка повторила за ней.

Нет. Легче не стало. Бабка была права.

Жив он или нет, в её случае это ничего не меняло.

Он не вернётся. Загорелый, уставший, пропахший солью, с налипшими на жопу ракушками (как он говорил). Не поцелует её утром, сонную, тёплую, щекоча ресницами. Не будет сидеть на кухне, согнув ногу и, запустив руку в волосы, слушать, как прошёл её день. Не подхватит вдруг молча на руки и не утянет в ванную, чтобы там, уложив грудью на стиральную машинку или, усадив на себя на закрытом унитазе, жёстко с чувством трахнуть.

Не улыбнётся, глядя, как она сердито бросит банку, так и не сумев открыть закрученную им крышку. И не будет смеяться, бегая с Андреем по комнатам, отстреливаясь из водяного ружья против лазерного пистолета. Шутливо не треснет её ложкой по лбу, когда она опять начнёт выпрашивать. И всерьёз не принесёт из аптеки успокоительное со словами: «Чтобы эта дура психованная кого-нибудь не убила».

Уже ничего не будет. Даже не потому, что он не вернётся. Потому что всё это уже было.

Их долгие разговоры по ночам обо всём на свете.

Их свадебное путешествие в Таиланд.

Их знакомство с Иркой-младшей, пухленькой жизнерадостной девочкой, в которую они все влюбились раз и навсегда: и Петька, и Ирка, и больше всех Андрей.

Да, когда-то Ирка тоже думала, что для неё это табу. Если мужик поднимет на неё руку — это будет последнее, что он сделает. Она его выгонит или уйдёт. В общем, на этом всё закончится. Но когда щёку обожгло, а Петька в ужасе уставился на её лицо, потом на свою руку, Ирка вдруг и поняла, что он был создан для неё. Что он один знал, что с ней делать. Один мог приручить и удержать.

Когда Воскресенский ради сына переехал из Москвы в Хабаровск, Ирка сочла это глупой идеей.

Зная, насколько Андрей закрыт, нелюдим, необщителен и весь в своём мире, она ждала, что Вадим быстро разочаруется и когда ему надоест пробиваться через стену, сдастся, засобирается обратно. Так стоит ли начинать?

Но Воскресенский удивил. Может, Ирка, не учла, что родная кровь — не водица.