Чьи-то могилы, церкви, монастыри, храмы, ратуши, памятники — всё смешалось в один бесконечный калейдоскоп.

Ирка и до этого не питала слабости к достопримечательностям, но черноглазый красавец Маркос старался, поэтому Ирка терпела его русский, принимала бокалы из рук седобородого Алонсо (взять с собой вино было его лучшим решением за этот день), хотя ей это вино было как слону дробины, и гордо держала спину, хотя больше всего на свете хотелось сесть куда-нибудь и сгорбиться, а лучше лечь и накрыться одеялом с головой.

Она не позволила себе даже держаться за Вадима.

— Деревья умирают стоя, — усмехнулась она, когда он предложил ей руку.

Первой сдалась беременная София. Петька увёз её домой и вернулся.

Потом позвонили Маркосу, черноглазый красавец сказал: «Встретимся вечером» и слинял.

— Мы потихоньку пойдём к машине, — сказала Лиза возле башни Геркулеса, что стояла тут со второго века и считалась старейшим рабочим маяком в мире. И вы поторопитесь, — показала она на небо, что заволакивали тучи.

Альваро пошёл с ней.

А они вчетвером (Ирка, Вадим, Север и Ана) повернули к Крысиному полю, где расстреляли каких-то несчастных повстанцев, а потом возвели в их честь монумент.

— Могу нести тебя на руках, — предложил Воскресенский, когда Ирка с тоской посмотрела сколько им ещё придётся пройти.

— Думаю, да, — уверенно сказал он. — Тебе там понравится.

— Мне? Возле поставленных друг на друга бетонных блоков? — посмотрела она на него с недоверием.

— Угу, — уверенно кивнул Вадик, — ещё и заляпанных красной краской.

Краска потёками на монументе действительно была, символически изображая кровь.

Им даже каким-то чудом удалось уйти от Аны, что не отходила от Вадима ни на шаг.

Ирка сказала бы, что он «нашёл свободные уши» — с таким удовольствием Анька слушала всё, о чём бы он ни рассказывал Воскресенский.

Кажется, ему даже нравилось и немного (а может, и сильно) льстило внимание хорошенькой юной девчонки.

Но Ана с чего-то решила поругаться с Петькой. И Вадим с Иркой оторвались.

Последние метров двадцать он действительно нёс её на руках, и она первый раз за весь день по-настоящему улыбнулась и даже забылась.

Словно не у неё в груди зияла огромная дыра.

Словно не она сегодня нашла, что искала.

Если бы сегодня её спросили, что она хочет сказать человечеству, она бы ответила: прежде чем отправиться на поиски правды, спросите себя, хотите ли вы её знать.

— И что это? — спросила Ирка, когда Вадим поставил её на землю прямо перед камнем с какими-то письменами.

— Федерико Гарсия Лорка, — невозмутимо ответил Воскресенский. — Одно из его бессмертных стихотворений.

— На испанском? — с недоверием переспросила Ирка.

— Да, на родном языке поэта, — кивнул Вадим. — Но я для тебя переведу.

Ветер гнул траву.