Как оно ни обернись, по крайней мере Маша не будет нуждаться.

И вот теперь Михаил Гаврилович курил в вагоне, смотрел на черное стекло, в котором поблескивали звезды.

Антонина докладывала, что Маруся с каждым днем разговаривает лучше и лучше. Занятия с доктором помогают. «Только на букве рэ малость курлыкает, будто сизарь, – писала жена своим квадратным недамским почерком. – И говорит, только если есть что сказать. Не по-детскому оно как-то, не по-людскому. Растет у нас с тобой, Адриаша, не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. Я ей на ночь сказки Пушкина читаю. Давеча молчала-молчала, слушала, потом вдруг спрашивает: «Зачем царевне Лебеди дурак Гвидон?» Я прямо не нашлась, что ответить. И то, зачем вы, мужики, нашей сестре? Одна от вас туга».

Пользуясь тем, что семья в городе, Ларцев почти не бывал в Бологом, где съемный дом. Все дни проводил на озере, которое недавно вскрылось. Ночевал там же, в сторожке. Спал часа по три. Требовалось найти ответ на очень важный вопрос: сколько дней весной продлится остановка трассы на байкальской дистанции, когда по льду уже не поездишь, а паром пускать еще рано?

Придумал одну штуку. В железнодорожной мастерской оковал баркас железным листом, приварил острый нос. Если построить на Байкале настоящий ледокол и проложить проход, когда настил истоньшается и временный путь убран, можно сэкономить три, а то и четыре дня. Каждый из них по приблизительному расчету даст около двадцати тысяч рублей.

Сегодня Адриан с раннего утра был уже на пристани, где заканчивали готовить паромную переправу. Шел сильный дождь, земля раскисла, но Ларцев обращал внимание на погоду, только если она мешала работать. Даже не заметил, что сапоги промокли, а за ворот стекают холодные струйки. На длинном понтоне стоял паровоз с грузовым вагоном. Кран сыпал в него щебенку ковшами по два центнера. Адриан замерял и записывал, на сколько опускается понтон.

Вдруг обратил внимание, что небо прояснилось, сверху больше не льет. Поглядел на восток, не собирается ли выглянуть солнце, подсушить грязь – и увидел, как из телеги вылезает кто-то массивный. Пригляделся – удивился. Мишель Питовранов?

Михаил Гаврилович разглядел Ларцева раньше. Долговязый, с обвисшими мокрыми волосами, тот стоял на краю причала с длинной рейкой в руках и зачем-то тыкал ею в воду.

– Ну и грязища у вас, – пожаловался Мишель, пожимая другу руку (Ларцев предварительно вытер свою о штанину). – Дорогие немецкие штиблеты за девять девяносто, совсем новые, к чертям. А переобуться не во что.

– Ты зачем? Что случилось? – спросил Адриан, так и не усвоивший, что в цивилизованном обществе всякий разговор начинается с реплики о климатических условиях.

И Питовранов сразу перешел к делу.