– Я сейчас соберусь и уеду с вами. В городе сразу на Николаевский вокзал – и в Одессу. Тамошняя организация целехонька. С добровольцами после первого марта трудностей не будет.

Он тут же вышел – у Алексея дело следовало за решением безо всякого промедления.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказал Михаил Гаврилович, оставшись с Адой наедине. – Эжен совсем нехорош. После двойного несчастья, с сыном и женой, ужасно постарел. Весь седой, руки дрожат. Я боюсь за него. Если бы вы с ним повидались, это могло бы вернуть его к жизни. Подумайте, прошу вас.

– Вы хотите, чтобы я встретилась с отцом, а потом бросилась под царскую карету с бомбой? По-вашему, для него так будет лучше?

– А надо ли вам… бросаться под карету? – тихо спросил Питовранов.

 – Ада, милая, вам нет и двадцати лет. У вас столько всего впереди.

– То есть Алеша погибнет, а я останусь жить дальше? – так же непримиримо спросила она. – Без него у меня жизни нет и не будет. Если бы вы кого-нибудь любили, вам было бы это понятно.

Он умолк, пораженный.

– Господи, вы могли бы быть так счастливы вдвоем… – прошептал он.

– Что об этом говорить? – грустно улыбнулась Ада, и Питовранов понял, что она часто об этом думает.

 – Мы были очень счастливы там, в закладбищенской слободе – каково название, а? И мы очень счастливы здесь, на этой даче. Что будет дальше и будет ли… Я знаю только одно: где он, там и я.

…Обратно они с Листвицким ради конспирации ехали в разных вагонах. Мишель смотрел правку в тексте.

Исправлений было только три. В предложении «Из такой ситуации может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя отвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к обществу» концовку Алексей заменил на «к народу».

И далее – там, где назывались условия прекращения вооруженной борьбы – то же самое. В фрагменте: «1) Даровать общую амнистию по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга. 2) Созвать представителей от всего русского общества для пересмотра существующих форм государственной жизни и переделки их сообразно с общественными желаниями» – «общества» поправлено на «народа», а «общественными» на «народными». Должно быть, в слове «общество» Листвицкому слышались отголоски либерального пустозвонства.

Что ж, «народ» и «народный» действительно звучало лучше.

Из подпольной типографии, которая сохранилась только потому, что единственной нитью, связывавшей ее с организацией, был верноподданный журналист и образцовый патриот Питовранов-Оборотень, Мишель поехал к себе. Номера при ресторане «Митава», многолетнее свое обиталище, он покинул сразу после начала двойной жизни.