Грудь горит, как будто я в тридцатиградусную жару натянула на себя связанный бабуленькой шерстяной свитер. Желание содрать с себя кожу почти невыносимо.

«Ты же знала, что слизеринец долго грустить не будет», — насмехается голос рассудка. Ответ приходит неутешительный: «Я на это надеялась».

Час лежу в кровати, изучая глазами отштукатуренную перламутром стену. Беру в руки телефон и набираю: «Две недели — больше чем вся моя жизнь». Ещё пятнадцать минут таращусь на это сообщение и сохраняю его в черновики. Сериальная Шарлотта говорила, что для того, чтобы забыть человека нужно в два раза больше времени, чем проведённое вместе. Не зря я всегда считала, что Шарлотта тупая и недалёкая. И ещё она, наверное, никогда не была влюблена.

Настоящее: день седьмой. Слава

Мудак Серёжа каким-то непостижимым образом раздобыл номер моего телефона и теперь наяривает свои занудные любовные оды с просьбами о встрече.

— Мам! — мой крик рявкающим эхом разносится по комнатам.

— Ты Сергею дала мой номер?"

"Пока жду ответа, смотрю в экран, размышляя над тем, стоит ли менять сим-карту. Решаю, что не стоит, и быстро набиваю:

«Через два часа в «Кофемании» на Никитском. Никаких цветов и прочей мишуры. Это не свидание»

Виноватое лицо мамы показывается в дверном проёме моей унылой императорской спальни.

— Ты такая грустная в последнее время, Славик, а Серёжа так переживает. Хороший ведь мальчик? И любит тебя сильно. Вот я и подумала...

— За себя думай, мам, а за меня не надо, — произношу грубее, чем следует.

— Моя личная жизнь никого из вас не касается.

Мама растерянно мнётся на входе и мямлит:

— Прости меня, Слав.

— Когда в следующий раз решишь поиграть в сводницу, сначала меня спроси, — говорю уже примирительно.

— Прости за то, что так у вас с Гасом вышло, — повторяет мама и с грустью смотрит на меня.

Внутри что-то болезненно натягивается при звуке его имени, но я, разумеется, виду не подаю.

— Тебе не за что извиняться, мам. У меня всё замечательно: отец жить будет, ноги-руки целы, я умница и красавица, наследница полиграфических капиталов и дорогостоящего жилья в центре.

— А губы почему дрожат и слёзы катятся? — возвращает реплику мама.

Я на её блеф не поддаюсь и ладони к глазам не прикладываю. Просто продолжаю смотреть на неё. Я не плачу. С чего бы.

— Не будь, как твой папа, Слав, — мама шагает вперёд и опускается на кровать, поглядывая на меня как на бездомного уличного щенка в минус сорок. — Иногда не нужно бояться показать свои слабости.

Обнимает меня, но я не хочу обнимать её в ответ. Просто застываю не дышащим бревном и жду, когда этот патетический момент единения матери и дочери пройдёт.

— Может, поедешь к нему? — тихо спрашивает мама.