Мы гордились звездамбами, хотя их компоненты создали другие, а Горечавки лишь устанавливали. Мы считали, что ловко используем червоточины, а сами едва понимали их устройство.

Я приближался не к системе, а к памятнику божественному интеллекту и божественным способностям. Он низвергал амбиции Горечавок. Он потешался над нашими «достижениями».

Система представляла собой трехмерную модель Солнечной системы из Платоновых тел. Каждый из пяти многогранников — октаэдр, икосаэдр, додекаэдр, тетраэдр и куб — был вписан в одну сферу и описан вокруг другой, а каждая из сфер являлась сетчатым шаром. Толще звезд, гораздо толще планет, балки огромной конструкции растянулись на множество световых минут, а наружная сфера диаметром превышала наибольшую из возведенных Горечавками звездамб. Многогранники вращались, каждые два соседних в противоположные стороны. Внутри этой огромной пульсирующей конструкции скрывалась единственная планета системы. Я еще сбросил скорость и принялся наблюдать, как планета, не отклоняясь от орбиты, мелькает в просветах между балками. Модель получилась достаточно плотной, чтобы скрывать ее из виду и блокировать сигнал, но при этом практически невесомой. Я гадал, из чего она. Из стабилизированной материи лезии, которую оставили гамма-пушки?

«Лентяй» сбавил скорость до двадцати процентов световой, до десяти, до пяти… С тех пор как пошел на сближение, я сам посылал опознавательный сигнал Горечавки, чтобы предупредить о своем появлении, но ответа не получал. Вот уже шесть тысяч лет мой корабль принимал сигнал с одними и теми же характеристиками.

На скорости в один процент световой «Лентяй» прошел сквозь оболочку самого большого шара. Я проник под внешний слой и стал ждать какой-нибудь реакции, но ее не последовало ни от модели, ни от планеты, ни от источника сигнала. К тому времени я уже определил, что источник этот находится на поверхности или в пределах атмосферы. На планете присутствовали вода и растительность, а в атмосфере — кислород. «Лентяй» уже заверил, правда с определенными оговорками, что я смог бы там жить.

Я пересек куб, тетраэдр и оказался внутри додекаэдра. Там и проходила орбита планеты, балки она прорезала, как проволока дерево. Звезда системы была на шесть световых минут дальше — уместилась между двумя наименьшими многогранниками и окружающими их шарами. Точно фонарь за прутьями кружащейся клетки, она отбрасывала на Вселенную целый театр теней.

Я сосредоточил внимание на планете, понизив скорость до тысячи километров в секунду. Континенты и океаны я видел и из межзвездного пространства, но сейчас рассмотрел рельеф поверхности. Планета двигалась по орбите — один оборот за двадцать четыре часа, словно ее контролировали люди.