– Это все твои личные догадки! – Фриц прищурил один глаз – и открыл по мне огонь из второго, направив всю свою жгучую энергию в монокуляр. – Ты докажи. Дай мне момент истины – если уж мы якобы замахнулись на то, что якобы снимаем фильм… Придумай его! Я хочу знать – почему ты так уверен, что священник пал жертвой собственного гнева?

– Черт возьми, да кто тут детектив, в конце концов? – вмешался Крумли.

– Да вот, есть у нас тут один… вундеркинд, – сказал Фриц, не удостоив Крумли взглядом, поскольку все еще держал меня под прицелом своей линзы. – Сейчас все и решится – или грудь в крестах, или голова в кустах. Это уж смотря что он скажет.

– Я что – нанимаюсь на работу? – спросил я.

– Работу ты уже получил. Но можешь и вылететь с треском. Я – директор студии, и я решаю, с кем заключать договор. Итак, откуда тебе известно, что священник сам довел себя до смерти?

– Мне достаточно того, что я слышал, как он дышит… Видел, как он ходит… Наблюдал за его лицом… Для него казалось немыслимым даже то, что она плавает на доске, что она погружается в зоне прибоя и выныривает в другом месте. Она была как раскаленный воздух, а он – как утренний туман. И они столкнулись. Удар молнии – отсюда и жертвы.

– И весь этот фейерверк устроили священник и его дрянная сестренка?

– Святой и грешница, – пояснил я.

На лице Фрица Вонга заиграл здоровый румянец и улыбка отъявленного безбожника.

– Вы приняты. Что скажешь, Крумли?

Крумли слегка отодвинулся от Фрица, но все же кивнул.

– По поводу доказательства? Сойдет… – сказал он. – Что дальше?

Я перешел к следующему стулу.

– Мы в Китайском театре Граумана, на самом верху. Поздний вечер, в проекторе прокручивается пленка, на экране – фигуры, на стене – фотографии. Все прежние «я» Раттиган в сборе – приходи и забирай. Да еще и ее папаша – единственный человек, который знает ее как облупленную, хранитель адского огня. Впрочем, Констанция ему не нужна, так же как и он ей. И вот, она вламывается к нему и срывает со стен свидетельства своего прошлого. Надо скорее их уничтожить, сжечь – все прежние «я», которые она так ненавидит. Папаша в шоке – как от сломанной двери, так и от всего остального. В нем борются противоречивые чувства: все-таки Констанция – его дочь. В итоге он мирится с потерей фотографий, но запускает в проекторе закольцованную пленку: Молли, Долли, Салли, Холли, Гала, Уилла, Сью… Через какое-то время являемся мы – увы, слишком поздно. Пленка крутится, лица мелькают, но нам уже не спасти ни старика, ни фотографии. Вот вам не криминальный труп номер четыре…

– Допустим… А как насчет Дж. Валлингтона Брэдфорда – он же Таллулла Бэнкхед, Кроуфорд, Кольбер и иже с ними? Этот пока живой? Еще не пал жертвой? – спросил Крумли.