Войдя, Елена Мрозовская сразу попросила зажечь дополнительные керосиновые лампы. С такой тьмой не справились бы никакие светочувствительные пластины самой последней модели «Кодак».

Их, как и утром, встретили обе сиделки и юная горничная, которая чуть не плакала от страха.

– Что еще случилось? – процедил Игорь Бахметьев.

– Нам пришлось отвязать ее от кресла, – доложила сиделка. – Она сделала под себя по-большому. И нам пришлось отвязать ее, чтобы убрать.

Кресло с ремнями стояло у шкафа с лекарствами. Оно было сырым от мытья горячей водой.

– Ухаживать за ней – ваша работа.

Зачем вы нас позвали так поздно ночью?

– Я не знаю… Мы растерялись… испугались. После того как она напала на него… Она стала такой тихой. И вела себя смирно, когда мы ее отвязали. Но сейчас… Вы послушайте, взгляните сами!

Сиделка подвела их к запертой двери узилища Аглаи. Приложила палец к губам.

Стало очень тихо в Доме у реки. И в этой тишине Елена Мрозовская внезапно услышала голоса. Два голоса – они разговаривали. И ни один из них Аглае не принадлежал. Один голос – очень низкий, сиплый. Вроде даже как старческий. Второй – более высокий, резкий.

Мужские голоса. Они вели оживленную беседу. И Елена Мрозовская не понимала ни слова.

– Там никого, кроме нее, – прошептала сиделка. – Мы смотрели в глазок. Она одна. И она… что она делает, мы не знаем. Только по голосам там двое, слышите? И это не она, это кто-то другой.

В крепкой двери, словно в тюремной камере, оказывается, был просверлен глазок. Но фотографировать через него было невозможно. Да видно, и подглядывать за сестрой своей невесты Игорь Бахметьев считал ниже своего достоинства.

– Откройте, – приказал он.

Кучер Петруша встал сбоку от двери.

В кулаке он сжимал кнут. Бахметьев покачал головой, и тот отложил кнут на банкетку. Но приготовился дать отпор, если что.

Елена Мрозовская быстро установила свою пресс-камеру на треноге. Она ощущала сильное головокружение. Заскрежетали замки и засовы, двери комнаты Аглаи распахнулись.

Голоса моментально смолкли.

В нос ударил тяжелый запах экскрементов.

Комната была тускло освещена. Елена Мрозовская подумала: как же это они оставляют ей свет на ночь – керосинку или свечи, не боятся пожара? А потом увидела керосиновую лампу под самым потолком, в металлической клетке для канареек.

Это было такое абсурдное зрелище, что она едва не упустила самое главное, глядя на эту клетку и лампу.

Аглая Шубникова стояла прямо перед дверью. И рядом с ней кто-то был. Так в первый миг показалось Мрозовской, припавшей к своей камере на треноге. А затем через объектив она увидела рядом с Аглаей манекен.

Ее комната ведь была набита нарядами, и не все они хранились в огромном шкафу из бывшей гардеробной. Портновский манекен попал сюда оттуда же.