– Спасибо… спасибо вам… и простите… прости меня…

А потом они обнялись на крыльце и заплакали, как ревели встарь на плече друг у друга на своем сто первом километре – ночная бабочка с «уголка» – «Националя» и диссидентка, «несгибаемый борец с советским режимом».

Капитан Первоцветов прислонился к косяку. Запрокинул голову.

Полковник Гущин, слышавший все до последнего слова по беспроводной громкой связи, тоже без сил откинулся на сиденье машины.

– Это не она, – повторил он.

Катя ощутила, как у нее взмокли ладони, взмокла спина.

Она слышала рыдания женщин. У самой глаза были на мокром месте.

Шаркающие удаляющиеся шаги.

Звук мотора, который завели…

Молотова села в свою машину и уехала.

– Сока хотите? – спросила Марго у капитана Первоцветова – там, в доме.

Анфиса вышла на воздух. Прислонилась к капоту машины, глядя на Дом у реки. Катя подумала: а она ведь здесь впервые. Она видит это место в первый раз. Столько слышала о нем от нас, но не была.

И камер у нее с собой нет, чтобы сделать снимки…

Она же привыкла видеть мир через фотообъектив. Как и та, другая, Елена Мрозовская.

Но камеры Анфисы разбиты.

И, наверное, уже не удастся собрать все это заново, по кусочкам, по осколкам…

Остается лишь надеяться, что осколки эти не поранят так глубоко, что невозможно будет уже залечить и раны, и шрамы…

Время похоже на реку. И на наши сны. Оно густое, вязкое, как глина, загадочное, как ночная тьма. И словно в фотографировании, надо подобрать правильные реагенты, чтобы время явило себя с правильной стороны, показав истинную суть вещей. Время летит на крыльях. Время застывает смолой. Время тянется, как резина. Время обрывается нитью. Время умирает…

Катя открыла глаза. Она не понимала, как заснула! Привалившись щекой к плечу Анфисы, она заснула, когда они сидели в засаде и ждали! Они опустошили оба термоса с кофе до этого. Они выходили из машины глотнуть воздуха ночи, размять ноги. Они делали все, чтобы не спать.

Когда они выходили, Катя не приближалась к Дому у реки. Ей все мерещилось, что кто-то из тьмы смотрит, следит за ними из его слепых окон.

И после всего этого она позорно заснула!

Часы на приборной панели показывали двадцать минут четвертого. Тот самый глухой час, который застыл на циферблате башенных часов.

Анфиса, напряженная и настороженная, вслушивалась в шипение передатчика. Катя поняла: пока она спала, Анфиса не сомкнула глаз, вперяясь во тьму, словно часовой.

Голос Первоцветова прошептал:

– Фонарь уличный погас.

Полковник Гущин, осоловелый от долгого бдения, наклонился над рулем, стараясь уловить…

– Дверь входная. Я что-то слышу.

Шипение передатчика… белый шум…

Испуганный шепот Маргариты:

Полковник Гущин включил зажигание и с места рванул внедорожник.