Пару раз я даже теряла сознание, но потом научилась до обмороков дело не доводить: сразу предупреждала целителей, и они погружали меня в гасящий кокон, отдыхать в темноте, тишине и неподвижности.

Зато я отчетливо поняла, почему драконы почитают Небо.

Сложно не понять, ощутив эту бесконечную и бездонную громаду над собой. Не удивительно, что мощь этого ощущения довлела даже над драконами.

Потом стало легче. Целители более-менее изучили меня, разобрались с тем, что у них вышло и сумели придумать, как мне помочь: “приглушили” чувствительность новых органов чувств. Не навсегда, конечно, на время, с расчетом, что при мягком, постепенном нарастании чувствительности у меня будут все шансы освоиться с ними и принять.

И вот теперь, на исходе второй недели, целители постановили: всё. Можно рискнуть выпустить к людям!

…хотя, возможно, они просто от меня устали и решили перераспредилить нагрузку на большее количество персон.

Впрочем, как бы то ни было, целитель Ангус отправился писать письмо родителям — дескать, дщерь ваша жива и благополучна, только несколько чешуйчата, но это не заразно — а наставница Маргрит сообщила о том же Алвису.

И я, нервно покрываясь чешуей (пусть сразу видит, какая я теперь!) и столь же нервно убирая ее (а может, лучше приучать его постепенно?), ждала Ала в своей палате.

Дверь чуть скрипнула, отворяясь.

— Милдрит? — Позвал Ал.

Не слишком-то уверенно позвал… Сомневается, что я ему нужна? Я ему… разонравилась, за три с половиной месяца? Он нашел себе кого-то еще?

Если да — пусть только не из ловчего отряда, ну, пожалуйста, вот кому-то из них уступить будет особенно обидно!

Ал вошел в палату, и прикрыл за собой дверь, и замер, изучая чешуйчатую меня, и он все такой же красивый — новое драконье зрение с уверенностью об этом говорит, и слух, и обоняние, и осязание тоже хотело бы говорить, и… и, не выдержав напряжения, я приспустила щиты.

Он же сам мне когда-то разрешил!

…а сквозь опущенные щиты хлынуло — тревога, такая же старая и устоявшаяся, как и усталость. Нежность — огромная, бескрайняя, как море.

И горячее, беспокойное, живое чувство, которому я даже мысленно боялась дать имя. В которое так хотелось верить, и так хотелось утонуть.

Оно затапливало Ала, выходило из берегов и тянулось ко мне.

И, не выдержав, я пискнула и бросилась ему на шею.