Стучат колеса поезда, за окном — маленькие неказистые домики, небольшие рощицы чахлых деревьев, телеграфные столбы, редкие полустанки. Уже вечер, но все еще светло.

«Белая ночь за окном, Белое море впереди», — думает Ника.

— Ты как хочешь, — говорит Марина, — а я лягу спать.

Через минуту она уже в спальнике, укрывшись с головой. Только нос торчит, да еще — прядка каштановых волос.

Лева тоже спит, на верхней полке. Гоша минут пятнадцать назад сказал, что пойдет почистить зубы — да так и не вернулся.

«Может, случилось чего?» — думает Ника и выходит из купе.

Проходя по коридору, бросает быстрый взгляд на Зиночку и ДэДэ. Нет, вовсе не целуются — сидят каждый на своем месте. Зиночка вроде читает, ДэДэ смотрит в окно или дремлет.

Ника открывает дверь тамбура. Пахнет нагретым за день железом, машинным маслом, горьким табачным дымом, железнодорожной пылью.

У окна одиноко стоит Гоша.

— Ты чего? — спрашивает Ника.

— Стою, — отвечает мальчик, — в окошко смотрю.

Они стоят рядом. Если скосить глаза, можно увидеть в холодном свете северного солнца Гошин профиль — такой знакомый, со вздернутым носом, припухшими губами. Если смотреть за окно — тот же холодный свет, те же домики, те же рощицы и столбы, уже который час подряд.

— Я считаю, Марина не должна была себе их забирать, — говорит Ника.

— Кого? — спрашивает Гоша.

— «Херушингу», — шепчет Ника, — пистолеты Алурина. Помнишь, он ведь тебе их давал, сказал еще «легко взять, трудно выпустить».

— Да-да, помню, — поднимает голову Гоша, — «Херушингу-2001», 45-й калибр, магазин на 20 патронов, специальная модель с увеличенной убойной силой. Жалко, патронов всего одна коробка осталась. Может не хватить.

Он говорит это так спокойно, что Нике становится не по себе.

— А вдруг — вообще не пригодятся? — спрашивает она.

— Вообще никогда? — удивляется Гоша. — Это вряд ли. Ты представь, ведь если моя мама в самом деле разрушит Границу — все равно надо будет от этой нечисти защищаться. Это ведь древнее оружие, еще до Проведения Границ такое делали. Мертвые — они ведь разные бывают.

— Ну да, — Ника кивает, — я вот тоже… серебряный нож взяла. На всякий случай.

— Кухонный? — спрашивает Гоша. — Как Леля?

В его словах Нике слышится какая-то обида. «Ну да, — думает она, — Гоша, наверное, все еще огорчается, что Аннабель не поехала с ними». Она ему нравилась, Ника помнит.

— Нет, не кухонный, — говорит она, — настоящий боевой нож. У тети Светы взяла. У нее — целый арсенал, я же говорила.

— Клево, — вяло соглашается Гоша.

Они молчат. Ника слышит стук колес, скрип металлических сочленений, механический грохот — и сквозь этот шум еле-еле пробивается слабый звук Гошиного дыхания.