Троепольский открыл квадратную пачку. В ней болталось всего несколько разноцветных сигаретных палочек.

Выходит, Гришка почти все выкурил?!

Он курил цветные сигареты, а накануне Федор сказал ему: “Только посмей, и я тебя убью!” – и сам был убит.

А Сизов?! При чем тут Сизов?!

Троепольский сунул сигареты в задний карман и вытряхнул еще несколько папок. Гришка не простит его, когда узнает, что в его отсутствие он обыскивал его стол! Да еще на глазах у всей конторы!

Одна из них, самая тоненькая, развалилась на две части, открылась посередине. В ней было всего несколько бумажек и диск в пластмассовой обложке.

Троепольский просмотрел бумаги. Диск – он узнал бы его, даже если бы перед ним вывалили все существующие в конторе диски! – содержал первый, самый давний вариант пропавшего уралмашевского макета. Бумаги тоже имели некоторое отношение к трижды проклятому Уралмашу – какой-то счет, уведомление о сроках работ, цветные распечатки.

На каждой бумажке – Троепольский стал реже дышать, когда увидел это, – было написано черным фломастером: “Смерть врагам!”

В комнате было душно и как-то тесно, словно слишком низкий потолок не позволял выпрямиться в полный рост, хотя очень хотелось. Троепольскому казалось, что если он встанет с дивана, то непременно уткнется черепом в побелку.

Он задрал голову и посмотрел вверх, но ничего особенного там не увидел.

Ему очень хотелось курить, но сигареты были далеко, в куртке, и для того, чтобы достать их, нужно было встать, а встать Троепольский никак не мог.

Давно он не чувствовал себя так погано.

Нет, не так. Никогда он не чувствовал себя так погано.

Он еще посидел на краю дивана – и сам диван был очень неудобный, и все, что только что случилось на этом диване, тоже было очень… неудобным. Он оглянулся через плечо, обнаружил вздыбленные подушки и сбитое одеяло – “следы страсти”, разумеется, – сморщился и отвернулся.

За одеялами и подушками произошло движение, взметнулась и упала белая рука, и девушка спросила хрипло:

И вопрос, и хриплый голос были словно из американского кино “про любовь”. Троепольский никогда не практиковал ничего в духе американского кино.

– Здесь курить нельзя! – переполошилась Лера. – Мама придет и непременно унюхает. И меня потом замордует!

– Мама замордует, – повторил Троепольский, зачем-то прикрыл мятым неаппетитным одеялом длиннющие аппетитные ноги, поднялся и пошел в прихожую – за сигаретами.

Вернулся, плюхнулся на диван и с облегчением закурил.

– Ты что? – вскинулась Лера. – Я же просила не курить!

Троепольский молчал и курил.

Такая форма протеста, как в пионерском лагере. Очень удобно и, главное, ни к чему не приведет.

Она забрыкала ногами, выбралась из-под белых гор и села рядом с Троепольским.