Несколько секунд мы, тяжело дыша, смотрели друг другу в глаза. Потом я размахнулась и отвесила ему оплеуху.

— Когда ж ты наконец старших научишься слушать, щенок паршивый?!

Рест задохнулся от возмущения и обиды: да я же… хоть бы спасибо сказала… жизнью же рисковал!

Мальчишка позевал ртом, как разгневанная, но, увы, лишенная возможности обматерить рыбака щука, сжал кулаки и… заплакал.

Этого мне только не хватало!

— Ладно, пошли наших искать, они где-то в той стороне должны быть, — уже спокойнее велела я. — Ну? Ооо…

Чтоб тебя, нашел время истерику закатывать! Пришлось хорошенько тряхнуть за плечи, прижать к груди, успокаивающе поглаживая по спине. А он и рад уткнуться, вцепившись в меня дрожащими руками и надрывно хлюпая в кожух. Пес с тобой, лишь бы опять не стошнило.

— Идем, детка, — прижав его макушку подбородком, мягко зашептала я. — Надо как можно скорее отсюда убираться. Крысы бандитов не остановят, только задержат. Их и заводят-то только для того, чтобы шум подняли… а там его уже никто не услышит.

Он постепенно затих и кивнул. Смущенно отстранился, не поднимая на меня глаз.

— Рукавицы твои где? Там остались? На, одень мои, а то какой из тебя маг с закоченевшими пальцами будет?

— Обойдусь. — Мороз, дубя разъеденные до живого мяса запястья, хоть немного притуплял боль.

Поддерживая друг друга, мы успели проковылять саженей десять, когда за спиной сначала звонко щелкнуло, а потом засвистело.

Они всё-таки сунулись.

…Ну скажите мне, зачем, какой смысл хватать этого несносного щенка за плечи и, круто развернув, прикрывать собой от рассекающего воздух острия, если у врагов наверняка не одна стрела, и выстрелом раньше, выстрелом позже?…

Последнее, что я ощутила, — неспешно тающий под щекой снег…

…Там, на холмах, поросших вереском…

И другой, тоненький голосок, с надрывом:

Я же тебя предупреждала, паршивка мелкая! Меня зовут…

Звуки доходили, как сквозь положенную на лицо подушку. С воздухом были те же проблемы.

…нет ни времени, ни боли, ни воспоминаний… Только вкрадчивый шелест сухих вересковых колокольчиков в переливе ветряных волн и пряный запах нагретой солнцем листвы… завораживающий, затягивающий…

— Шел, открой глаза! Посмотри на меня, пожалуйста! — Чтоб ты сдох. Еще тогда, в овраге.

…только розовая, лиловая, сиреневая даль без горизонта, щекочущая босые ноги… только золотистая патина безоблачного, вечновечернего неба, впитывающая в себя всё, принимающая всех… Достаточно одного шага…

— Мрак, подержи ей голову. Ну, глотай же! З-з-зараза…

— Верес, хватит. Ты ей уже ничем не поможешь.

— Заткнись! Я сейчас разожму ей зубы, а ты вольешь!

Вереск протестующе колыхнулся — и вспыхнул, стеной огня и жара слившись с побагровевшим, скомкавшим закатные полосы небом.