Тем более что дар и впрямь был невероятно щедрый — если гномы кому-то приносили присягу (а случалось это раз в триста лет), то в бою остановить их могла только смерть.

Досмотрев этот спектакль до конца, я почувствовала, что меня всё-таки развозит — не столько от вина, сколько от сытной еды, усталости и жара хорошо протопленного зала. Уступив свое место какому-то пареньку, я вышла во двор и, чтобы никому не мешать, прислонилась к забору неподалеку от ворот.

Летом уже давно бы рассвело, в зимнем же небе только-только разгулялись звезды во главе с Волчьим Глазом.

Жутко хотелось повыть, но я закрыла глаза и ограничилась глубоким, вдумчивым дыханием, прочищая забитые факельным чадом легкие.

Через полчаса ко мне присоединился Мрак, не только ставший дважды победителем, но и прихвативший бутыль с остатками на вынос.

— Шелена, ты тут еще не замерзла?

— Нет. Но близко. Дай отхлебнуть.

А у них со старейшиной губа не дура. За остальными столами подавали совсем другое вино.

— Уже собирался идти спать. По крайней мере, Реста с Виррой отослал постели готовить.

Я вернула дракону бутыль.

— Та загрызенная оборотнем тетка.

— С… — коротко охарактеризовал Мрак, не вдумываясь в причину моего интереса. — Хуже тебя.

Хоть на этом спасибо.

— Угу. — Дракон вспомнил, что о мертвых либо хорошо, либо ничего, и поспешил исправиться: — Сам-то я ничего за ней не замечал, но слухи ходили… ну и не нравилась она мне. Пес его знает почему. А так — красивая, умная… хитрая, как лисица. Может, и не поднимала она тех мертвяков. Верес, по крайней мере, в этом уверен, хоть ночь они и порознь провели — вроде как поругались, но это у них по десять раз на дню случалось.

— Зачем же он взял вину на себя?

— А он и не брал. Просто телепатически допросить себя не позволил. Никто, конечно, его разрешения не спрашивал, но и пробиться сквозь его защиту не смогли. Лишь утвердились в мысли, что, если маг так отчаянно сопротивляется, значит, ему есть что скрывать, а Верес даже на мои расспросы отшучивается, что назло своим ближним человек способен совершить любое чудо. В конце концов Ковен «смилостивился» и, за недостатком прямых улик, но избытком косвенных, ограничился конфискацией имущества, отлучением и изгнанием из столицы.

Вересу зачитали приговор на центральной площади, заклеймили и выкинули за ворота, как бродячего пса. Когда я его отыскал, он так и стоял на коленях посреди дороги, даже не пытаясь подняться на только что вправленные палачом ноги. Весь трясется, лицо белое, глаза неживые. Прохожие улюлюкают, кто-то камнем запустил… Я не на шутку испугался, уж не рехнулся ли он под пытками, поскорее сгреб его в охапку и поволок в Ясневый Град.