Его тряхнуло, он понял, что рыдания, которые так легко получаются у женщин, мужчинам разрывают грудь.

— Тогда… я умру, — прошептал он. — Сэр калика… Зачем мне жизнь без Крижины? К тому же она… не просто останется одна… а достанется злым людям… они сделают ее несчастной!

Олег смотрел с жалостью и тревогой, пальцы перебирали найденные обереги. Он сидел выше, видел гору целиком: обрывистую, у основания сплошь заросшую густым лесом. Вершина оставалась голой, каменная стена растрескалась, но семена деревьев не прижились, даже трава не сумела уцепиться за красный гранит, угнездиться в трещинах.

— Собери дров, — неожиданно сказал Олег. — Я схожу к горе.

Томас вяло мотнул головой, пусть весь мир рушится, когда разлучают с любимой, но калика уже быстро поднялся и как лось вломился в заросли, только кусты зашуршали.

Утро наступило хмурое, прохладное. Томас озяб, доспехи остыли. Томас ежился, начал лязгать зубами. Гнусная дрожь трясла все тело, и он с трудом поднялся, нагреб сухие сучья, что лежали тут же в распадке, кое-как высек огонь. Пальцы не слушались, трижды ронял кремень и долго искал, разгребая ветки и сухую траву.

Сучки взялись огнем быстро, бездымно. Серые загогулины лизнуло оранжевым, вгрызлось красными зубками в щели и выемки, начало расщелкивать, как прогретые орешки. Томас долго сидел у костра, бездумно глядя в прыгающие красные язычки, потом опомнился, согревшись вышел из щели, высмотрел дальний ручеек, угадав его по зеленой и густой траве.

Котел не удавалось примостить на углях, пришлось вбить колья. Не дожидаясь, когда вода закипит, Томас побрел снова к ручью. Калика уже учил ловить рыбу по-скифски, а по-англски Томас сам умел с детства, — вода закипеть не успела, когда он притащил в рубашке с завязанными рукавами пяток рыбин и два десятка рыбешек.

Вывалив на землю подпрыгивающих, скачущих, он быстро прижал к земле голову самого крупного налима, выдрал оранжевую печень — блестящую как янтарь, сочную, от одного вида которой потекли слюни и как-то незаметно смертельная тоска стала переходить в тихую печаль. Острым ножом калики пропорол нежно-белое пузо рыбины, выдрал темные слизистые кишки, упруго прогибающийся в пальцах воздушный пузырь. Мелкую рыбешку, почистив, сразу побросал в закипевшую воду, а из сочного толстого зверя выполосовал истекающую соком сладкую полосу, порезал, посолил странной серой солью агафирсов, и пока уха варилась, жевал сырое сочное мясо. Жевал, от наслаждения закрывая глаза, во рту хлюпало, чавкало, в уголках рта повисли тяжелые капли прозрачного сока.

Вода в котле забурлила, в мутной пене мелькнула головка с вытаращенным глазом, растопыренные перышки. Запахло ухой, брызги упали на горящие угли, сладко зашипело.