Забыл себя, любое прошлое, будущее, настоящее, полученные знания!

Что главное в жизни?

Что-то мешало ему! Мешало стать совсем пустым, чтобы понять! Голос!

Еле различимый, как далекая песня сирен,　– тихий, печальный, зовущий, обещающий, рассказывающий только ему о том, что было, что есть, что может быть впереди, песня, набирающая силу и красоту, которую поет далекая-близкая, самая родная и единственная во всех мирах женщина…

Таб-таб-таб-таб-таб!

– Что главное в жизни?　– спросил его грозно, требовательно голос в третий, и он знал, что в последний раз.

Он плакал! Этот угрожающий, вершащий над ним суд голос заглушал тихую песню женщины, зовущую и обещающую. И тогда он, кто бы он ни был в данный момент – олень, орел, барс, трава, дерево, поле, мужчина, воин, ничто – сделал невероятное, за гранью всех возможностей усилие и потяну-у-у-у-улся на зов песни всем, что осталось в нем живым…

…И дотянулся, услышал в полной силе, приблизился!

Она протянула ему маленькую узкую ладошку из серого ничего, он сжал сильно ее пальчики, последнюю опору для него! Она наклонилась к нему, невидимая, обдала своим запахом, жаром жизни, горячестью губ и выдохнула:

И он потянулся-потянулся-потянулся за этой спасительной маленькой ладошкой, которую сжимал со всей силой, зная, что делает больно, даже улавливая хруст суставов, и ответил на трижды заданный вопрос.

Выдавил из больного ошметного, перегоревшего смертью горла:

И пропал! Как канул в черноту!

А когда вынырнул, разлепил с трудом веки, почувствовал такую ужасающую, непередаваемую боль всего существующего тела, каждой косточки, каждой мышцы, каждого внутреннего органа, даже корней волос на голове!

И первое, что увидел,　– как в тумане проявляющееся, сквозь пелену склонившееся над ним странное, страшное, черное старческое лицо с бездонными глазами. Человек что-то сказал на гортанном незнакомом языке.

– Что?　– прохрипел с трудом Захар.

– Спи!　– приказал странный человек.

И он провалился в небытие. Не черное, не привычное уже серое безысходно-смертоносное, в никакое. Просто спал!

И слышал, слышал во сне еле уловимый далекий и зовущий голос той женщины, певшей песню, невидимой, но единственно родной, спасительной.

Проснулся неизвестно когда, и снова первое, что увидел,　– это почерневшее лицо, но значительно моложе того, что запомнил в первое пробуждение.

– Где я?　– хрипел первобытный, заново родившийся Захар.

– Живой,　– нелогично ответил человек.

– А где старик, который здесь был?　– почему-то спросил, сипя народившимися вместе с ним связками, Захар.

– Я,　– ответил человек,　– за твоей смертью ходил. Постарел. Вернулся назад – молодой! Четыре дня, однако, возвращались.

– Ты кто?　– жил и интересовался Захар.

– Трудное имя.