В последнее время его напряженность, ощущение собственной несчастливости стали почти явно видны. Меня это приводило в замешательство, казалось даже, что в этом таится какая-то угроза. Люди, уверенные в себе этого не замечают или просто не обращают внимания. Но те, кто склонен к сомнениям, тоже чувствовали какую-то угрозу. Я думаю, поэтому-то Клиффорд Брэдли так его и боялся.

– Возможно, Брэдли постоянно напоминал Эдвину, каким он сам был в молодости, – сказала Стелла Моусон. – Он болезненно не уверен в себе, и даже в своей профессии, когда только начал работать.

Помнишь, как он когда-то заучивал свои показания по вечерам, накануне выступления в суде? Записывал все возможные вопросы, какие ему мог задать адвокат противной стороны, старался добиться абсолютной точности, словесного совершенства текста. Заучивал наизусть научные формулы, чтобы произвести впечатление на присяжных. Он так запутался во время одного из своих первых процессов, что никогда не мог себе этого простить.

Последовало короткое, странное молчание. Анджела Фоули хотела было заговорить, но передумала. Ее загадочный взгляд был устремлен на лицо подруги.

Стелла Моусон отвела глаза. Она прошла к столу и затушила в пепельнице сигарету.

– Тетушка же тебе рассказывала, – сказала она. – Она обычно читала ему вопросы, повторяя их снова и снова: это были вечера необычайного напряжения и невыносимой скуки. Разве ты не помнишь?

– Да, – ответила Анджела своим высоким, бесстрастным голосом. – Конечно, я помню.

Она взглянула на Дэлглиша:

– Если вам больше не нужно ни о чем меня спрашивать, я должна заняться кое-какими делами. Сегодня доктор Хоуарт ждет меня в Лаборатории не раньше второй половины дня.

А Стелле нужно работать.

Женщины вместе проводили их до крыльца и встали в дверях, как бы поторапливая уходящих гостей. Дэлглиш прямо-таки ждал, что на прощание они помашут им вслед. Он не стал расспрашивать мисс Фоули о ее ссоре с Лорримером. Еще будет для этого время, сейчас пока рано. Интересно, но неудивительно, что она солгала. Гораздо интереснее показался ему рассказ Стеллы Моусон о том, как Лорример заучивал свои показания перед процессом. Кто бы ни рассказал ей об этом, Дэлглиш был совершенно уверен, что это не Анджела Фоули.

Когда они отъезжали, Мэссингем сказал:

– Пятьдесят тысяч фунтов могли изменить всю ее жизнь, дать независимость, вытащить ее отсюда. Что это за жизнь для молодой женщины: всегда только вдвоем, никуда из этого от всего мира отрезанного Болота? А она, кажется мне, ничего другого, кроме работы, и не видит.

В порядке исключения машину вел Дэлглиш. Мэссингем взглянул на хмурые глаза в зеркале заднего вида, на длинные пальцы, легко лежащие на рулевом колесе.