Онория свирепо нахмурилась:

– Что ты здесь делаешь?

– Я здесь живу. – Он подошёл к ней и протянул руку, чтобы помочь встать. Кажется, именно так должен поступать джентльмен.

Онория прищурилась. Совершенно ясно, что она ни на йоту ему не поверила.

– Ладно, я живу неподалёку, – сдался он. – Эта тропинка петляет из стороны в сторону между границами владений.

Она приняла его руку и позволила ему помочь ей подняться, принявшись сразу же отряхивать юбки. Но почва была сырой, и грязь прилипла к ткани, вызвав ворчание и вздохи Онории. Наконец, она оставила попытки, посмотрела на него и спросила:

– Как давно ты здесь стоишь?

– Гораздо дольше, чем тебе хотелось бы.

Онория испустила утомлённый стон и сказала:

– Полагаю, ты не станешь держать язык за зубами.

– Не пророню ни словечка, – пообещал Маркус. – Но кого именно ты намеревалась завлечь?

Она насмешливо сморщилась:

– О, пожалуйста. Ты был бы последним, кому я бы сказала.

– В самом деле. Последним.

Она метнула в него раздраженный взгляд.

– За исключением королевы, премьер-министра…

– Прекрати. – Онория с трудом скрыла улыбку, но тут же снова поникла. – Не возражаешь, если я снова присяду?

– Моё платье и так перепачкалось, – проговорила она, найдя место у подножия дерева.

– Ещё несколько минут в грязи ничего не изменят.

Онория уселась и искоса взглянула на него:

– В этом самом месте ты должен был бы сказать, что я выгляжу свежей как цветок.

Тут она одарила его взглядом, исполненным крайнего недоверия, который был так знаком Маркусу. Сколько лет он наблюдает её гримаски? Четырнадцать? Пятнадцать? Раньше ему не приходило в голову, что Онория, несомненно, является единственной женщиной из его окружения, которая может говорить с ним откровенно и с изрядной порцией сарказма.

Вот почему он ненавидел выезжать в Лондон. Женщины там жеманились, прихорашивались и говорили ему то, что, по их мнению, он хотел от них слышать.

И мужчины делали то же самое.

Ирония заключалась в том, что они почти постоянно ошибались. Маркус презирал подхалимов. Ему было ненавистно каждое льстивое слово. Он терпеть не мог, когда ему говорили, что его совершенно обычный и ничем не примечательный жилет «удивительно скроен и великолепно сидит».

С отъездом Дэниела не осталось никого, кто понимал бы его.

У него нет родственников, если не углубляться на четыре поколения назад, чтобы отыскать общего предка. Он единственный сын единственного сына. Холройды не славились особенной плодовитостью.

Маркус прислонился к ближайшему дереву, продолжая наблюдать за уставшей и несчастной Онорией, сидящей на земле.

– Значит, деревенский приём не вполне удался?

Она вопросительно взглянула на него.

– Ты так выразительно описывала его в письме.

– Ну, я знала, что тебе там не понравится.