Вместо этого чаще всего применяется фраза: «Московского государства боярам и всей земле» или «Московского государства боярам и воеводам от стольника и воеводы Дмитрия Михайловича Пожарского и по совету всей земли». Справедливости ради заметим, что Степан Разин в 1670-1671-х годах слово «русский» в аналогичных своих грамотах употребляет. Правда, в отличие от Пугачёва таких документов от Разина дошло всего несколько, и все в изложении правительственных чиновников, то есть победившей стороны, потому большого доверия к переписанному не возникает.

Правка документов и материалов в формирующейся никонианской России достигла совершенства. Можно привести как пример хронику конца ХѴІ столетия М. Стрыйковского, популярную в конце ХѴІІ века. Показательны небольшие дополнения в переписанный текст, которые сводятся к добавлению слова «наш» в том случае, когда речь шла о чём-нибудь русском. То есть слова «русский народ» превращались в «наш русский народ», а выражение «русские летописцы» писалось «наши русские летописцы» и т. д. Конечно, Стрыйковский как минимум был бы сильно удивлён, узнав, что описываемая им Русь объявлялась своей для тех, кого он не только не имел в виду, но и кем брезговал интересоваться.

Впоследствии это вызывало уже отнюдь не удивление, а негодование. «Незалежные» националисты ХІХ — XXІ веков неизменно рассуждали и рассуждают о похищении у украинского народа его исконного названия Русь. Хотя в действительности им следовало бы адресовать претензии не народам России, а романовской элите, то есть фактически своим же собратьям, с радостью освоившимся с этой «исторической ношей».

А вот в низах понятие «русский», судя по всему, приживалось с трудом, и никто похищать его уж точно не собирался.

Раздел о Пугачёвской войне обязывает сказать о народных низах, то есть о коренном населении России, оказавшемся в оккупации на собственной родине. Великосветская публика, как известно, практически не касалась жизни народа, на положении рабов обслуживавшего её процветание. Впрочем, как и романовская историография, сконцентрированная на царях, власти, церкви и проблематике подобного рода; народные темы всегда оставались для неё периферийными.

Только в советское время в силу понятных идеологических причин массы, по терминологии того периода, превратились в пристальный объект для исследований. Однако этот научный разворот нельзя признать удачным: марксистская догма не позволила должным образом оценить собранный фактический материал и тем самым разглядеть немало интересного.

А самое главное — не было осознано общее состояние, в которое погрузилось страна с конца ХѴІІ века.