Что касается Державина или Бибикова с местным происхождением, то те полностью растворялись в этом правящем формате, в противном случае их оттуда просто вышвырнули бы.

Представить, что эти люди могли быть с пугачёвской Россией, то есть с коренными народами России, невозможно. Конечно, на сторону восставших перешло некоторое количество представителей низшего офицерства, но среди них практически не встречаются украинско-польско-немецкие выходцы. Например, на стороне пугачёвцев оказались подпоручики, прапорщики Мамаев, Салманов, Баратаев, Витошков, Сулдешев, Аристов, Юматов и им подобные.

Весьма показательно, что в этой категории нельзя найти ни одной немецкой фамилии, а украинско-польских встречаем только три: Кальминский, Дубровский, Шванович. Они знали иностранные языки и использовались при военной коллегии, вели переписку, читали перехваченную корреспонденцию, написанную главным образом на французском и немецком. Отношение к ним в пугачёвских войсках весьма показательно: Кальминского утопили, Дубровского пытались убить, а Шванович вовремя ускользнул от расправы (правда, закончив жизнь на каторге). Очевидно, никто здесь не признавал их за своих.

Материалы Пугачёвского восстания не только проявляют образы двух России, существовавших в рамках одного государства, но и позволяют поставить вопрос о том, кто же такие русские? Конечно, сегодня ответ не вызовет ни малейших затруднений, однако тогда всё выглядело не так однозначно, как кажется с высоты современности. Поражает, что в 1770-х годах низы, в отличие от элит, не идентифицировали себя русскими. На эту мысль наводят манифесты и грамоты Емельяна Пугачёва, с которыми тот обращался к различным народам страны, поднимая на борьбу с властями.

В 69 сохранившихся документах такого рода перечислено немало народностей: татары, мордва, меря, черемисы, казаки (как народность), киргизы, калмыки, вотяки, башкиры, чуваши и др. Отсутствует только вроде бы естественное упоминание о русском народе, хотя известно, что число людей с обычными русскими фамилиями в отрядах Пугачёва доходило до половины. Вопрос — кем же они себя ощущали? — назвать праздным нельзя. Добавим: само слово «русский» встречается в этих документах лишь дважды, и оба в контексте «русское селение». Как можно предположить, это те селения, где расположены помещичьи усадьбы.

Интересно, что и в начале ХѴІІ столетия Нижегородское земское ополчение также не использовало термин «русский». Если посмотреть грамоты и указы Д. М. Пожарского, ряд которых дошёл до нас в подлиннике, то в них нет обращений к русскому народу, что казалось бы логичным.