Снова этот голос! Я потеряла способность думать, мыслящее ядро, остались только ощущения… и они влекли меня подальше от голоса, вместе с тем, с другим созданием…

Я двинулась к голосу, и вслед за мной двинулось то, другое… тот, другой… Ведущий нас голос постепенно менялся, становился пронзительным, раздражал… мои чувства и эмоции стали яснее, темнота отступила, мир приобрел очертания.

Я упала куда-то, словно с большой высоты, но при этом не ушиблась. И задохнулась, ошеломленная грузом появившихся мыслей. Реальность вернулась красками, звуками, запахами, движениями…

— София! — кричал кто-то в самое мое ухо и тряс меня так сильно, что зубы клацали.

— От… пусти… — проговорила я столь же благозвучно, как скрипящая дверь.

Мне в ухо крикнули еще раз, уже обрадованно, и сжали еще сильнее, тоже, видимо, от радости. Я поднялась с пола (куда, спрашивается, девалась начарованная мной постель?), оттолкнула душившего меня радостью Криспина и начала тереть глаза, которые до сих пор застилало слепотой темноты.

Протерев глаза, я со всей отчетливостью увидела, что на самом деле лежу прямо на полу, на каком-то тонком матрасе; на мои плечи накинут плед; на меня таращатся Великие и не очень; под потолком вьются и бесятся даймоны… Рядом, тоже на матрасе, лежит спящий красавец — Его Величество король Аксара.

— В-ваше В-величество, — осипло выдавил Боярдо, плюхаясь на колени.

Я не оценила столь умилительного проявления радости, грубо прокашлялась, прочищая голос, и повернулась к Рейну, то есть к Дедрику. Каким-то краем сознания я отметила, что происходит что-то настолько важное, что даже роковое, но не прониклась; склонилась к своему мужу и промолвила:

Дедрик открыл глаза, залитые теменью, и вместе со мной выдохнул весь зал.

Все смешалось, все забегали, запричитали… Король Ганти заговорил о чем-то, к нам стали пробиваться какие-то придворные; Уэнделл выхватил кнут и дал понять, что готов пустить его в ход, если кто приблизится больше, чем следует.

— Вставай, — велела я королю; голос мой все еще скрежетал, как несмазанные петли. — Поднимайся, тупица, паршивец, обезьяна… безмозглый королишка!

— Заткнись, дорогая, — еле-еле, тоже скрипящим голосом, ответил Дедрик, и начал подниматься.

Ему помог Криспин. Так, мы вдвоем с королем, цепляясь за Криспина, встали, являя себя, живых, залу. Зал вздохнул еще разок, больше трагически, чем радостно. Эгуи было много, их присутствие раздражало и давило. Я заставила себя забыть о том, что мы окружены совсем не друзьями, иначе бы совсем умом расстроилась.

Дедрик тоже с трудом приходил в себя. И немудрено, после той феерической эйфории в темноте! Он постоял немного, покачиваясь, после чего отцепился от брата (но не от меня), и пошел вперед.