Улыбнется гостям, родит наследника, будет тихо ненавидеть и считать деньги. Как моя мать. Как мать Миры. Как все жены, которые явились на мою свадьбу.

Я бы и с Мирой прожил еще долгие годы, если бы она приняла правила игры.

Я, кстати, и ждал того, что Мира так и поступит, но не поступила…

— Павлуша, милый, — Виктория останавливается у нашего стола. Улыбка на ее лице — ледяная маска. — Мира немного утомилась. Ее не будет. Отдыхает.

Разочарование бьет, как кулаком под дых. Сменяется яростью. Горячей, неконтролируемой.

— Вы должны были убедить ее быть здесь, — вырывается хрипло. Голос чуждый, полный желчи. — Она обязана была...

Глупость висит в воздухе, густая и нелепая. Обязана быть на свадьбе бывшего мужа?

Виктория лишь вскидывает одну идеально выщипанную бровь. В ее взгляде вижу усталость. Бесконечную усталость.

Она тоже не хочет быть здесь, но она будет следовать до самого конца тем правилам, которые она однажды приняла. Устала? Не имеет значения.

— Павел, пожалуйста, — шипит Божена, пытаясь улыбнуться Виктории. — Это неудобно... гости смотрят… — обращается к Виктории, — некрасиво отвлекать жениха от невесты.

Я щелкаю пальцами у самого ее лица. Резко, громко, как чтобы заткнуть надоевшую собаку.

— Тише.

Само действие, его унизительная четкость, ошеломляет даже меня. Божена замирает, губы дрожат. Виктория наблюдает, не моргнув.

— Ты должен мне кое-что пообещать, Павел, — говорит она вдруг.

Голос низкий, напряженный до дрожи. Я впервые слышу у Виктории такую тональность женской слабости. Вряд ли Божена ее услышала, но я — да.

— Что?

— Пообещай, — хмурится. — Как Бывший зять, который меня в прошлом однажды в шутку назвал маман.

— И вы меня чуть за это не четвертовали…

— Не ерничай, Паша, — поджимает губы.

Моя мама в стороне внимательно наблюдает, скрестив руки на груди. Но не вмешивается, будто тоже почуяла в Виктории что-то очень… важное.

Киваю.

— Обещаю. Без понятия, что, но обещаю.

— А если она просит, чтобы ты убил меня? — задает глупый и наивный вопрос Божена.

— Милочка, — Виктория медленно разворачивается к Божене, — я верю, что зубки ты себе еще отрастишь, но пока у тебя их нет, не лезь. Я таких как ты сожрала с десяток. И не подавилась.

Затем она ставит на стол перед Боженой алые лакированные туфли на высоких каблуках.

Мира. Передала лишь туфли?

Виктория вновь смотрит на меня, хмурится и лезет в сумочку."

"Она протягивает сложенный вдвое листок бумаги.

— Это моя последняя просьба к тебе. Как к зятю, — Голос ровный. — Словами... словами я не смогу.

Ее пальцы холодные, когда я беру записку. Она не смотрит на Божену, на шпильки, на меня. Разворачивается и уходит к столу Поли и Антона, прямая, как королева

Шум зала возвращается оглушительной волной. Тамада орет в микрофон что-то про любовь.