Глаза сквозь тюль горят ненавистью. Не ко мне. Пока не ко мне. Ко всему миру. К Мире. К Павлу. К этой развалившейся сказке.

— Я его не отдам, — шипит она себе под нос и решительно, на высоких каблуках, идет к двери, распахивая ее так, что та бьется об стену.

Б-ДЫЩЬ!

Я семеню следом.

В главном зале Павел стоит у массивных дверей, ведущих на выход. Организаторы готовы их уже открывать."

"Павел видит Божену. Ни тени раскаяния, беспокойства. Только привычная, утомленная снисходительность. Как к капризному ребенку, который наконец-то вышел из своей комнаты.

Он делает шаг ей навстречу. Божена замирает, ожидая… чего? Слов? Объятий? Извинений? Павел просто ловко, без лишних усилий, как мешок с мукой, подхватывает ее на руки. Она ахает от неожиданности, бессознательно обвивая его шею.

Я останавливаюсь в тени колонны, встряхиваю волосами, сбрасывая невидимую пыль фальши. Смотрю, как Павел выносит мою старшую сестры в распахнутые двери.

— Я сегодня в команде бывшей жены, моя милая сестричка, — шепчу я так тихо, что слышу только сама себя. — Если не со мной, то и не с тобой.

— Значит, будет что-то еще? — оказавшаяся рядом, смотрит на меня заинтересованно и хитро. — Это, наверное, самая увлекательная свадьба из всех, на которых я была.

31

Чёрный лимузин плавно выруливает с парковки, белые ленты на капоте трепещут на ветру. Я сжимаю пустой мешочек. На брусчатке рассыпаны лепестки.

— Мам? — Поля трогает мой локоть. Её пальцы тёплые, но я вздрагиваю, будто от ожога. — Ты погрустнела вдруг. Всё хорошо?

Всё? В груди — пустота. Глубокая, ледяная. Адреналин, что гнал меня вперёд, как бешеную лошадь, отхлынул разом.

Желание дразнить Павла, колоть его, злить и заставлять смотреть на меня — испарилось.

Как-то все это глупо. Наивно. Каков итог всей этой игры?

Истерика Божены? А не все ли равно на нее?

Осталась только знакомая тоска. Тяжёлый камень на месте сердца. Эта свадьба…

Да чёрт возьми.

То, что мы сейчас с Павлом, как дети, друг друга бесим и подначиваем, в итоге лишь показывает то, что мы проиграли в браке.

Он два года меня терпел.

Я два года позволяла ему меня терпеть. И тоже терпела.

Я оглядываюсь.

Гости кучкуются, перешёптываются за спинами, их смех — тихий, потмоу что неприлично смеяться громко.

Они веселы. У них есть пикантная история на вечер, на месяц, на год.

Но вся эта насмешка над фарсом ""любви и верности""… Она лишь прикрывает мою собственную боль. Растерянность.

Я ведь тоже из их породы. Из семьи холодных, чешуйчатых ""крокодилов"". Папа, мама, их друзья… Все они — глубоко несчастные люди. Прожившие долгие годы в паутине лжи, измен, извращённой верности и высокомерного презрения ко всему живому.

Мой взгляд цепляется за маму. Она стоит рядом с отцом, её тонкие, ухоженные пальцы поправляют узел его галстука.