Она просто ждала, когда я перестану бояться будущего достаточно, чтобы увидеть ее снова. Вот она. В глазах Миры. В тепле Миры. В этом дворике, пахнущем травой и лекарствами.

Мне не страшно.

И я больше не хочу убегать или отталкивать Миру.

— Да и не смотрел ты на меня так даже тогда, когда в первый раз поцеловал, — хмыкает Мира.

— Не имею я права теперь тебя целовать, — слабо улыбаюсь, — вот и остается только смотреть.

Она замирает. Губы ее – бледные, чуть потрескавшиеся – складываются в едва уловимую, но такую знакомую улыбку. Ту, что в прошлый раз предвещала нечто непредсказуемое. Поцелуй на глазах всех родственников, которых я собрал в ЗАГСе.

— Но… у меня такое право есть, — говорит она тихо.

Шаг. Короткий, решительный. Она встает вплотную. Так близко, что я чувствую тепло ее тела сквозь одежду, слышу ее дыхание – чуть учащенное.

Поднимает взгляд. В ее глазах – не вопрос. Утверждение. Вызов.

Сердце останавливается. Замирает где-то в горле. Весь мир сужается до ее лица, до этих глаз, до губ, которые сейчас… сейчас…

— Об этом ты не подумал, да?

Неужели она меня поцелует?

56

Она поднимается на цыпочки. Руки ее скользят по моим плечам, обвивают шею. Я не дышу. Не могу. Вижу, как ее ресницы дрогнут, как губы ее – теплые, чуть влажные – мягко, но неумолимо приближаются к моим. Никакой спешки. Никакой нерешительности. Только ясное намерение. Право, которое она взяла.

Первое прикосновение ее губ – легкое, как дуновение. Просто касание губ.

Она целует меня. Павла. Сломленного. Найденного. Вновь увиденного.

Электрический разряд бьет от точки соприкосновения по всему телу – к макушке, к кончикам пальцев.

Потом… потом она целует меня по-настоящему. Глубже. Тверже. Ее губы двигаются против моих, не прося, не умоляя, а… утверждая. Возвращая. Напоминая. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что есть сейчас

Опухшее лицо пробивает боль, но это боль удовольствия и нежности.

Я не целую в ответ. Пока нет.

Я застыл. Позволяю Мире и ее теплу, нежности, прощению, ярости, любви захлестнуть меня. Ее пальцы впиваются в мои волосы у затылка, притягивая мое лицо к себе сильнее.

Мы одновременно выдыхаем.

Я слышу стук своего сердца – гулкий, безумный, как барабанная дробь перед атакой.

Но она все же отрывается от меня. Не резко. Медленно. Ее губы чуть приоткрыты, дыхание сбивчиво. Глаза смотрят в мои, ищущие, вопрошающие. Что теперь? Что дальше?

Я поднимаю руку. Касаюсь ее щеки. Провожу пальцем по влажной дорожке – то ли от ее слезы, то ли от моей, оставшейся на ее коже. Шепчу, и голос мой хрипит, но это уже не голос разбитого человека. Голос того, кто нашел опору:

— Что ты со мной делаешь?

— Если бы я сама знала.

Доносится шорох с крыльца.

Мы с Мирой поворачиваем лицо на звук.

На крыльце замерли моя и ее мамы.