За отца. За мать. За то, чтобы наши с Мирой дороги, даже если они разные, не заканчивались такой же ледяной пустотой.

Сначала я был мальчиком, потом юношей, а затем мужчиной, но теперь пора быть человеком, который не забывает о своей любви, не боится самого себя.

Мне нужно увидеть ее глаза. Сейчас. Я мягко, с неохотой, отстраняюсь. Ладони сами находят ее лицо – теплое, влажное от моих слез или своих? Не важно. Обхватываю скулы. Пальцы дрожат, но я держу. Вглядываюсь. И в них – отражение моего страдания, моей слабости. И – понимание. Никакого осуждения. Только та же боль и... какая-то бесконечная нежность.

— Прости меня... — хриплю я, и слезы снова подступают, но я не отвожу взгляд. Глажу большими пальцами ее щеки, шею, чувствую подушечками биение пульса у нее на горле. Быстрое, как у птички. — Прости меня, Мира... За все мои слова... За мой страх... За мою трусость... За мое... малодушие… Ты кричала, а я не слышал.

— Теперь слышишь?

— Слышу и вижу"

"Я не могу больше без ее запаха. Снова подаюсь, прижимаюсь лбом к ее виску, ныряю носом в ее волосы. Глубокий, очищающий вдох. Лаванда. Терпкий дикий лимон. Дом. Мое спасение. Мое будущее.

— Теперь я знаю... как я должен жить... — шепчу ей на ухо, и в голосе впервые за этот кошмарный день появляется что-то твердое. Основа. — Как жить... чтобы не жалеть.

Тоска, скука, растерянность – они испарились. Сгорели в этом огне страха и слез. В груди – пустота, но не страшная. Чистая. Готовая заполниться чем-то новым. Сильным. Я поднимаюсь со скамьи. Колени немного подкашиваются, но я выпрямляюсь. Во весь рост. Впервые за годы чувствую землю под ногами не как зыбкую трясину, а как твердь.

Оглядываюсь на нее. На Миру. Мою бывшую жену. Мою... что? Спасительницу? Союзницу? Того человека, без которого я бы рухнул здесь, на этом асфальте, под этой липой.

Протягиваю руку. Ладонь открыта. Дрожи уже почти нет.

— Спасибо... что ты рядом, Мира. — Говорю четко, глядя прямо в ее еще влажные глаза. — Теперь я знаю... что это значит. Это... теперь для меня не просто слова.

Она вкладывает свою ладонь в мою и тоже встает. Слабо улыбается:

— И тебе спасибо, Паша, что ты рядом. Так рядом ты никогда не был со мной. Мы никогда не были так рядом друг с другом.

И она права.

Мы сначала были влюблены, а потом любили друг друга очень простой любовью, которая не была запятнана предательством, ложью, усталостью и претензиями, а теперь…

Мы знаем, кто мы есть, и нас это не пугает. И даже если наступит конец света, то мы есть друг у друга.

И что забавно. Не наш брак определил нашу ценность друг для друга, а развод.

— Я сегодня начинаю жить иначе, Мира.

Это клятва. Самому себе. Мире.

Больше не потеряюсь. Не спрячусь. Буду жить осознанно и с благодарностью за эту руку, протянутую мне здесь, на краю пропасти.

И за ту любовь, что, оказывается, не умерла.