Опять молчание, и когда Александр хочет уже уйти, то Мира решительно резко хватает его за руку и разворачивает к себе:

— Сделай, что бы теперь все иначе.

— Теперь? Когда я могу в любой момент инфаркт поймать?

— Тогда зачем просишь простить тебя? — Мира задает резонные вопрос. — Да, тебе семьдесят, но будет и восемьдесят…

— Как далеко ты заглядываешь дочка…

— Это еще десять, а, может, еще больше, папа, — шипит Мира. — Так проживи эти десять лет не так, как жил…

— Смогу ли я?

— Сможешь! — зло и уверенно рявкает Мира. — Что ты распустил сопли? Мама тебе за сопли разве уважала? — пауза дрожащий шепот. — Любила…

Глаза моего тестя темнеют от подступающих слез, белки краснеют и он отворачивается. Шагает к крыльцу, нервно приглаживая седые волосы. Замечаю, что у него дрожит рука.

— Какой-же он все-таки говнюк, — шипит Мира.

— А со слухом у меня все в порядке Мира, — Александр оглядывается и щурится, — если я говнюк, то ты говнючка. Устроила нам тут всем черте что… — замолкает и хмурится, а после одобрительно добавляет, — и правильно сделала. И это могла сделать только ты. У остальных… яиц бы не хватило.

Мира всхлипывает и делает шаг к отцу, но тот вскидывает руку в предостережении:

— Нет, Мира. Не надо меня сейчас обнимать… — голос становится глуше, — а то готвоить вам похороны… А мне… все же хочется еще пожить лет десять, а то и больше…

‍

57

— Как папа? — спрашиваю я Пашу, который сидит задумчивым изваянием на крыльце моего дома и жует травинку.

Сажусь рядом.

— Мать забрала его домой, — говорит Паша и хмурится. — Он и говорить теперь не может.

— Блин…

— Старость, не радость, — хмыкает Паша. — А мама решила за ним сама ухаживать.

Я молчу, а Паша хмурится сильнее:

— Это какое-то извращенство.

— Твоя мама любит папу…

Паша переводит на меня снисходительный взгляд и тяжело вздыхает:

— Все это не по любви, Мира.

Синяк почти сошел с его лица. Осталось лишь синеватое пятнышко у уголка глаза.

— И знаешь, — Паша хмурится, — я стоял наблюдал со стороны, как мама папу кормит с ложечки… Он с такой яростью на нее смотрит, но…

— Что?

— Смотрит, Мира, — горько отвечает Паша. — Смотрит, понимаешь? В нем ничего к маме моей не было, а теперь взгляда не отводит, а она… ему рот вытирает, улыбается и последние сплетни рассказывает.

— И правда… извращенство… — соглашаюсь я.

Смотрю перед собой. Что за отношения у наших родителей? Почему тогда, когда были силы и энергия, они ничего не изменили в своей жизни. Или хотя бы могли попытаться…

Павел лезет во внутренний карман пиджака и протягивает мне вчетверо сложенный листок:

— Вот.

Я разворачиваю. Это свидетельство о расторжении брака.

— О, — тяну я, — ты теперь дважды разведен. И как ощущение?

За ехидным вопросом я прячу мое нелогичное и внезапное волнение.