— Тошка, ты тут?

— Тут, — сказал Антошка, шею вытягивая.

И все спать пошли. Ну, как все… купцы аккурат на закате отбыли, а за ними барон с семействием и свеи — страшенные люди, Антошка лишь издаля глянул и обережным знаком осенил себя, а после, для верности, на кухне укрылся.

Ведьмы остались. Мол, негоже на ночь глядючи почтенных женщин выставлять.

И мажик городской, пусть бы его присутствию ведьмы не больно-то рады были. Старшая даже заявила, мол, этому самому мажику в чужих домах делать нечего. Да только он не побоялся перечить. Вот Антошка побоялся бы, особливо после того, как эти самые ведьмы одного княжича вусмерть прокляли — подслушивать он не собирался, прянички к столу нес — а другого в бабу зачаровали.

Баба, правда, получилась так себе, худлявая и бледная, что скотья смерть.

Хотя… мнится, Антошка тоже верещал бы, когда б его взяли и… где это видано, чтоб живого человека и в бабу превращать?!

— Тошенька, родненький… — раздалось из кустов. — Как же так…

Акулинка сидела в них, аккурат в самой середке, и на Антошку глядела. В глазах ейных слезы поблескивали, которые сестрица платочком вытирала.

— Булку хочешь? — отчего-то обиды на неё более не было.

Да с чего обижаться-то, когда все ладно вышло?

Вона, ведьма тихая, смирная, дурного не хочет. Ест, правда, мало, но это понятно, в нее пока много не лезет, но Антошка постарается, чтоб полезло. Глядишь, и откормит до нормального виду. А если и нет… ведьмы, они все иные.

Работа… не тяжкая, положа руку на сердце. Оно-то надобно за котами прибираться, но так кот — это же ж не корова и не прочий приличный скот, гадит умеренно. И жрет не так, чтобы много.

Акулина нос рукавом утерла, что было вовсе неприлично, и сказала:

Антошка и протянул. Ему не жалко. Он тесто наново поставил, чтоб опара не переходила. С утреца поднимется, напечет свежих калачиков к завтраку. Маком посыплет. Кашки опять же запарит, чтоб на молоке да с маслицем. Масло в погребе на диво ладное лежало, желтое да гладкое.

— Скусно, — сказала Акулина.

— Ты тут как? — сестрица вновь нос утерла. Вот что неученость с людями делает! А порол бы её папенька, знала бы, что рукавами нос тереть неприличественно.

Сморкаться в сморковник надобно.

Или в листок на худой случай.

— Неплохо, — честно признался Антошка. И бок почесал. — Живу вот… служу… дослужу и вернуся.

— Не выйдет, — Антошка покачал головой и тихо обрадовался, что правду сказал. Он же ж что? Просился. И ведьма согласилась. И… коль вздумает нарушить свое слово, то проклянет. Ежели не она, то другая. Оборотит, не приведи боже…

Нет, о таком и думать-то боязно было.

— Маменька спереживалася, — Акулина, осмелевши, встала. И платье оправила. — Говорит, что нельзя было тебя пущать.

Небось, не только говорила. Маменька, она скора была на руку.