Приняв решение лететь в Рим, он успокоился и с виду совершенно не переживал, что Легов обвинил его в краже картины. Когда же удалось застать дома соседку и та уверила его, что с котом все будет в порядке, Старыгин и вовсе пришел в умиротворенное состояние духа. Маша же, напротив, казалась до предела взвинченной, она поражалась спокойствию своего спутника. Неужели он может спокойно спать, когда за ним, как собаки за дичью, гонятся десятки людей, когда над ним нависло обвинение в тяжком преступлении? Неужели, в конце концов, ему совсем не хочется с ней поговорить?

Она скосила на Старыгина глаза.

Его лицо, на котором начала проступать седоватая щетина, выглядело удивительно трогательным и беззащитным. Маше захотелось погладить эту колючую щеку…

Она встряхнула головой, сбрасывая минутное наваждение. Что это с ней? Он совершенно ей не симпатичен… просто стар, в конце концов! Отвратительный старый зануда, помешанный на облезлых холстах и выцветших красках!

Она хотела было пролистать дневник деда, но решила, что сделает это в более спокойной обстановке.

А то Старыгин проснется и станет задавать вопросы. Ей же совершенно не хочется никому ничего про себя рассказывать. Тем более никому это не интересно.

Ей стало немного легче, и она уже собралась тоже задремать, когда Старыгин, не открывая глаз, проговорил:

— А ведь вы на нее похожи.

— На кого? — Маша вздрогнула от неожиданности и покраснела: не хватало еще, чтобы он подумал, будто она его разглядывает! Еще возомнит невесть что!

Старыгин приподнялся, открыл глаза.

Маше почудилось, что в глубине их затаилась усмешка.

— На нее, на модель Леонардо… на ту женщину, которая позировала ему для «Мадонны Литта».

— Скажете тоже… — пробормотала Маша, пытаясь скрыть свою растерянность. Все-таки ему удалось ее смутить! — А правда, что авторство Леонардо долгое время подвергалось сомнению?

— Подвергалось, и до сих пор подвергается, — заговорил Старыгин обычным тоном. — Правда, известен этюд головы «Мадонны Литта», датируемый примерно 1480 годом, но это доказывает только то, что Леонардо был причастен к работе над этой картиной.

Многие эксперты считают, что ее закончил кто-то из его учеников, чаще других называют имя Джиованни Бальтраффио. Датировка создания картины тоже не вполне ясна. Один из самых крупных специалистов, директор Идеального музея Леонардо на родине художника, в Винчи, Алессандро Веццози, в своей книге 1996 года датирует работу 1485–1487 годами, некоторые другие специалисты относят ее к 1490–1491 году.