– А у вас сегодня первого приема не будет, – виновато встретила в приемной Маша. – Извините, не успела позвонить, она буквально десять минут назад все отменила.

– Ну да… позвонила и сказала, что не придет, ей муж свидание назначил.

– Погодите… ее муж умер.

– Ну так а я о чем? Но она так и сказала – муж назначил свидание, не могу приехать на прием. Мне показалось, что она пьяна, если честно, – добавила секретарь после паузы.

– Маша, позвоните в аптеку и аннулируйте все рецепты Уваровой. Хватит. У человека запустился механизм самоуничтожения, я не хочу в этом участвовать.

– Хорошо, – пожала плечами Маша. – Цветы я поменяла.

– Спасибо. Мне никто не звонил?

– Хорошо. В аптеку позвоните срочно.

Маша вышла, закрыв за собой дверь. Образовалось полтора часа свободного времени, которое совершенно нечем занять. В почтовом ящике ни оповещений, ни писем – тишина.

«Что-то давно Кику не появлялась, как у нее дела, интересно?» Но и ее телефон не отвечал, был выключен. Наверное, это даже хорошо – опять выслушивать жалобы на Аниту не очень хотелось, а больше в последнее время Кику ни о чем говорить не хотела.

Телефон зазвонил в ту минуту, когда до прихода пациента оставалось всего десять минут. Номер был незнакомый.

– Здравствуйте. Вас беспокоит лейтенант Пахомов из железнодорожного отделения полиции.

– А по какому, собственно, поводу мной интересуется железнодорожный отдел полиции? Я даже не помню, когда поезд в последний раз…

– Скажите, – не совсем любезно перебил лейтенант, – вам о чем-то говорит имя Владислав Игоревич Лушников?

– Да… – внутри нехорошо заныло. – А в чем дело?

– Кем вам приходится гражданин Лушников? – продолжал лейтенант.

– Никем… то есть… он мой пациент, я психотерапевт. Да что случилось, можете объяснить?

– Ваш пациент обнаружен повешенным в туалете железнодорожного вокзала. Вы не могли бы подъехать для опознания? Его жена находится в стационаре, а ваш номер наиболее часто встречается в списке набранных, так что я подумал…

– Я подъеду. Куда, на вокзал?

– Нет, подъезжайте в судебно-медицинский морг.

Это действительно был Влад, любые ошибки исключались. Его темные волосы, его бледное тонкое лицо, сведенное посмертной судорогой, сомкнутые ресницы. На шее безобразная багрово-синюшная полоса – довольно широкая, видимо, не от веревки, а от ремня. Как он мог, зачем?

«Это моя вина. Моя! Если бы не моя ночная истерика, он ни за что… нет, он не решился бы. Что же теперь делать? Мой пациент покончил с собой – что может быть хуже для психотерапевта? Моя вина, моя…»

– Вы еще раз посмотрите, – настаивал молодой лейтенант, снова снимая с лица Влада простыню, которую буквально за пару минут до этого набросил туда судебный медик. – Не может быть ошибки?

– Нет. Это Владислав Лушников.