Мертвец расхохотался:

– А твоя, мой мальчик? Чем преданность князя Волмонтовича отличается от преданности Чарльза Бейтса?

– Почти ничем. Но если князь уйдет, я не обижусь. И не стану мстить. А вы, Эминент? Покинь вас Бейтс, или кто-то, подобный ему, оставь он вас по собственной воле – что подскажет вам ваше сердце? Я – никакой ясновидец, но даже я знаю ответ.

Гость ударил тростью в дверь, зовя тюремщика.

– Моя любовь требовательна, – задумчиво сказал он. – А моя ненависть? О нет, Андерс, моя ненависть – милейшая дама. Она обожает отказы. Упивается возражениями.

Приветствует обиды. И ничего не требует. Она щедра, моя ненависть, она готова каждого одарить своими плодами. Не странно ли?

– С утренней почтой, государь.

Королевская длань осторожно взяла лист плотной бумаги, украшенный печатью устрашающего вида – три леопарда под тяжелой короной. Его Величество Георг, Четвертый сего имени, король Объединенного Королевства Великобритании и Ирландии, изволил лично взглянуть на письмо.

В третий раз за день.

– Фредерик, старый пьяница! Ты спятил, что ли?

«Государь, брат мой!

Прискорбная весть об аресте верного Нашего слуги и подданного, дворянина и многих орденов Кавалера, бывого члена Королевского Совета полковника Андерса Сандэ Эрстеда ввергла Нас в сугубую тяжкую печаль.

Дабы развеять ея, Мы не преминули вывести в море эскадру Нашу, коя ныне двигается Северным морем курсом вест. Сообщаем Вам, брат Наш Георг, что Мы не оставим желания Нашего лично извергнуть помянутого полковника Андерса Сандэ Эрстеда из узилища, ежели только воля Королевская Ваша не восстановит попранную справедливость…»

– А ведь явится, я его знаю. И что нам теперь делать?

Его Величество подумал и выдал королевскую резолюцию:

Георг IV тоже не любил поминать Дьявола прямым образом.

– …а Джейкобс и говорит: сказки все это! Пять лет в Ньюгейте служу, из них три – в Гиблом. В одиночках дежурил, стерег душегубов перед казнью. За Особую отвечал, сто раз туда захаживал. Все отделение – назубок! А Черного Арестанта не видал. Байки!

Войдя в роль, кучер тюремной кареты грохнул кулаком по столу – да так, что жалобно задребезжали кружки с дымящимся флипом. Ухватив ближайшую, кучер в два глотка опорожнил ее и крякнул, утирая усы.

– Эй, Билли! – окликнул он навострившего уши писарька. – Сваргань-ка нам добавку! И сам хлебни: в слякоть – первейшее дело. Доктор Ливси моей старухе рекомендовал, от насморка.

И продолжил рассказ:

– …А Хоган ему: одиночки – тьфу! Ты, мол, «всенощную» в Особой прокукуй…

– В Особой надзирателям дежурить не положено, – перебил кучера смотритель, отдав дань выпивке. – Только в караулке. Ну, еще в коридоре. А внутрь – ни-ни!

– Верно! – непонятно чему обрадовался кучер.