Ехали не более полверсты, вылезли возле Боровицких ворот Кремля. Мяли пахучую траву, заходились в страстной истоме. Потом Лешка, глядя в звездное небо, приказал:

— Поклянись, что никому не скажешь!

— И будешь делать, что скажу?

— Клянусь Пресвятой Богородицей!

Лешка наклонился к ней:

Авдотья слушала-слушала, но вдруг заупрямилась:

— Нет, боярин, такое не по мне… Да и грех велик!

— Грех, говоришь? — зло ощерился Лешка. — А любиться — не грешно? Грешно, зато сладко. Так и тут будет. Справим дело — озолочу! — И нежно обнял за талию: — И любить буду. Всегда!

— Рази так, то я согласная. А вы, Лексей Матвеич, не обманите…

К злодейскому преступлению они сделали первый шаг.

На следующий день вновь тайно встретились. Больше говорила Авдотья, Лешка с восхищением уронил:

— Теща моя Настасья умна, а ты еще головастей! Тебе только генерал-прокурором Сената быть. Толковые советы подаешь!

— Мне Сенат без надобности! Лишь вы меня не бросайте.

— Не брошу! Теперь будем действовать.

В подготовке задуманного прошло несколько дней. Эта подготовка сводилась в основном к вовлечению в заговор людей — чаще всего вовсе для дела не нужных.

И вот пришел роковой день — девятого сентября.

В доме Полтевых все крепко поужинали, выпили водки, закурили. Теща в какой раз за вечер надоедливо бубнила Лешке в ухо:

— Что возьмешь — сохраняй, не раскидывай людишкам. Только самую малость.

— Малость! — тянул сомневающийся Лешка. — Тогда донесут на меня.

— Не бойся, не донесут! Они будут с тобой делом повязаны.

— Оно, конечно, так! Тысяч сорок должны взять — не иначе! Да в скрыне этой, с капиталом, еще ларец лежит — мать для верности его туда запирает. В ларце — камни самоцветные.

— Старухе они на кой ляд? А вы с Варварой — люди молодые. А отца твоего коли осудят, все равно в казну отпишут.

— Эх, заживем! А матери за упокой я богатую службу закажу, похороны тоже пышные: и грех замолю, и чтобы чего не подумали. Пора отправляться! Мишка Григорьев, ты где? Закладывай…

В карету рядом с Лешкой уселась Варвара. Мишка тронул лошадей. Теща напутственно махала рукой, стоя у ворот своего дома.

Около полуночи карета остановилась возле дома воеводы. Вдруг с испугу Лешка вздрогнул: выглянув в окошко, он увидал прямо перед глазами чью-то морду. Разглядел — это двадцатидвухлетний Сашка по прозвищу Калмык.

Калмык — личность поразительная. У него были удивительные уши, своим размером, да и формой напоминавшие капустные листья. И вот этими ушами он шевелил столь явственно, что дворня прямо-таки надрывалась от смеха.

Он был ленив и вороват, но Аграфена Ивановна отличала его от самого рождения. Она для начала стала его крестной матерью.