Я по звуку определял, что происходит: вдвигаются шпаги в ножны, застегиваются пуговицы, плотней затягиваются все ремни, пряжки и крючки, место шляп занимают головные платки, обматывается тряпьем оружие, чтобы бряцаньем своим не выдало раньше времени. Как приказал капитан, пистолеты оставили на берегу вместе со всем прочим скарбом: на захват «Никлаасбергена» мы шли с холодным оружием.

– Пошли! – скомандовал капитан.

И мы, увязая в песке, двинулись. Кое-кого из тех, кто шагал рядом, я узнавал – вот долговязая и худощавая фигура Сарамаго Португальца, вот широкоплечий силуэт Бартоло Типуна, а вот приземистая тень Себастьяна Копонса. В ответ на брошенную кем-то шутку прозвучал сдавленный смех мулата Кампусано. Капитан шикнул, и больше никто уже не осмеливался переговариваться в полный голос.

Когда проходили мимо сосняка, оттуда донеслось ржанье, и я заметил меж деревьев несколько лошадей, а рядом – смутные очертания их хозяев. Без сомнения, это были те люди, которым, после того как галеон сядет на мель, предстояло заняться золотом в трюме. Подтверждая мою догадку, из-под сосен выступили три фигуры, и, приглядевшись, я узнал в них мнимых охотников. Они о чем-то кратко посовещались с подошедшими к ним капитаном и Ольямедильей и вновь скрылись в чаще. Теперь мы поднимались по крутому склону дюны, по щиколотку увязая в песке, и на его светлом фоне четче вырисовывались наши силуэты. Когда достигли вершины, донесся до нас шум прибоя, и легкий ветерок освежил разгоряченные лица. Перед нами возникло обширное темное пятно, на котором до самого невидимого горизонта поблескивали светящиеся точки: кормовые стояночные огни мерцали в черной воде, как отражения звезд. Вдалеке, на другом берегу, можно было различить фонари Санлукара.

Теперь мы приближались к урезу воды, и песок глушил звук шагов. Позади раздался голос Сарамаго Португальца, еле слышно читавшего:

– Передо мной приборы разложили, а мы на вас с прибором положили, – вполголоса откликнулся кто-то.

Иных комментариев не последовало, и Сарамаго продолжал бормотать себе под нос бессмертные октавы. Привязанные к сваям, покачивались на воде две лодки, явно предназначенные для нас: в каждой сидело по человеку. Мы столпились на берегу в ожидании.

– За мной! – сказал Алатристе своим.

Он был без шляпы, в нагруднике из буйволовой кожи, с кинжалом и шпагой у пояса. Разделившаяся надвое команда стала прощаться – зазвучали шуточки, пожелания удачи и неизбежное при сей верной оказии бахвальство насчет того, сколько глоток перережет каждый, только дай. Не было недостатка и в бранных словах, звучавших, когда кто-нибудь оступался в темноте, и призванных скрыть известную тревогу. Себастьян Копонс повел своих людей ко второй лодке.