Чёрт, опять я это вспомнил…

— Уважаемая Бокин, я слегка нервничаю, разрешите перед тем, как мы начнем, отлучиться покурить? — Демонстративно показав пачку, спросил я, глядя на уводившую в сторону табличку с надписью типа «Курилки».

— Идеальных людей не существует… — едва слышно буркнула она.

— Что? — Не до конца осознав, к чему это было, переспросил я.

— Ничего-ничего, иди, я пока разложусь.

Не успев ступить на порог приемной, тотчас вместе с Франки мы удалились в комнату спокойствия и уединения. Сложно было сказать, какое место я любил на работе больше: курилку или проходную, через которую уходил домой, оба этих участочка казались такими родными.

Как сказала бы мама, видя как сильно я не хочу возвращаться к своим новым рабочим обязанностям: «тебе бы лишь бы не работать»!

— Да уж. — Вытащив капсулу смерти, я предложил такую же моему большому и подкаченному телохранителю, на что мужчина, глянув на пачку, с усмешкой отозвал6ся:

— Убойный табак, особенно для смертного вроде тебя.

Не зная, как на подобное ответить, не нашел я чего-то более лучшего, кроме старого доброго анекдота.

— Как-то отец заметил меня за курением сигарет и велел разом скурить всю пачку, мол, или так, или выпорю.

— И что? — на серьезных щах спросил тот, но сигарету всё же взял.

— С тех пор я курю по пачке в день… — «покер фес», и чего я только ждал от… — Кстати, Франки, ты ведь своего рода тоже искусственно созданный, как те гомункулы, верно?

Мужчина многозначительно кивнул, а после, в одну тягу покончив с начатой сигаретой, вдумчиво произнес:

— Отчасти, Михаил. По кодексу творцов, я и мне подобные должны истребляться, едва ступив на свет. Эти азиаточки, служащие суккубам, невинные создания по сравнению со мной.

Хотите послушать?

— Разумеется. — Тотчас кивнул я. Когда ещё услышишь историю того, кого так красочно описывали в бесконечном количестве фильмов и сериалов?

— Моя вторая жизнь началась в Лондоне в конце века семнадцатого-начале восемнадцатого. На тот момент контроль над этим телом был полностью подвластен одной из пяти личностей: уличному маньяку, что в благодарность за вновь подаренную жизнь убил нашего создателя и отца. Да-да, мой друг, когда-то я был собран из нескольких кусков, подобно пазлу.

Львиная доля принадлежала портовому рабочему, слабоумному Кельвину. Мозг — хитрому и ушлому банкиру, напившемуся и подставившемуся местным нищим, коих тот так сильно призирал. Сердце и часть органов принадлежали нашему некогда главному «я» — уличному садисту и маньяку, погибшему не от ножей или виселицы, а от обыденной простуды. И душа… Душа ребенка, не успевшего всецело познать жизнь. С ним, тем ребенком, обладающим знаниями всех своих предшественников, Вы по факту сейчас и разговариваете.