Она выносила в комнату ведро с теплой водой, в которую добавляла хлорки и стирального порошка, смачивала в нем тряпку и после этого наматывала ее на швабру. Сначала проходилась по полу обильно смоченной тряпкой, а потом подтирала сухой. При этом всем остальным членам семьи строго-настрого запрещалось ходить по сырому полу. Надо было обязательно дождаться, пока он высохнет. Все стулья во время этого процесса помещались ножками вверх на стол или на диван, чтобы не мешались при уборке.

Я забрался с ногами на диван и не отрываясь смотрел телевизор, пока мама мыла пол. Я не мог понять, почему мне, по сути, взрослому человеку, вдруг вновь стала интересна такая детская передача, как «Будильник».

Возможно, что всему виной было охватившее меня радостное ощущение вернувшейся эпохи СССР. Все мне было интересно, все привлекало мое внимание, а особенно то, что было связано с моими детскими впечатлениями. И я пока ничего не мог с этим поделать. Да и не хотел, если честно.

Наконец, уборка закончилась. Все разошлись по своим делам: мама — на кухню, отец — к себе в комнату, Аня — к зеркалу, наводить прическу и макияж. В это время в моде были пышные завитые прически.

И для достижения этого эффекта Аня пользовалась электрическими щипцами для завивки. Волосы захватывались ими и наматывались в несколько оборотов на круглую нагретую основу. Это позволяло добиваться эффекта пышной завивки. Дополнительно Аня особым образом начесывала их расческой и в конце закрепляла из баллончика аэрозольным лаком для волос.

И сейчас в комнате перед зеркалом она проводила эти уже привычные для нее манипуляции. Я какое-то время с интересом следил за ней краем глаза, а потом, когда мне это наскучило, сбегал на балкон и снял с веревки высохшую к этому времени одежду.

По телевизору шла передача «Служу Советскому Союзу!», а потом должна была начаться «Здоровье». Залипать перед экраном в то время, как на улице ярко и приветливо сиял очередной солнечный летний день, мне совершенно не хотелось. Я выключил телевизор, быстро оделся, крикнул маме, что отправляюсь прогуляться, и выскочил в подъезд.

И первым, кого я увидел, спустившись на три лестничных пролета, был Вовка Никитин. Он сидел на подоконнике и хмуро смотрел на меня. И его тяжелый взгляд не сулил мне ничего хорошего.

Я замер наверху лестницы. Моя рука непроизвольно нырнула в карман шортов, где лежал болт. Никитин криво ухмыльнулся и спрыгнул с подоконника. Но подниматься ко мне навстречу он не спешил. Уперевшись руками в бока и широко расставив ноги, он исподлобья смотрел на меня. Я понимал, что если сейчас побегу или начну звать на помощь, то верну своему врагу всю его прежнюю уверенность и наглость. Поэтому я продолжал молча стоять наверху и не сводил глаз с подбоченившегося отморозка.