Мы подъезжаем к зданию галереи. Смотрю на экран телефона: опоздали на сорок минут, — но, оказывается, не только мы: из черной машины, припаркованной в нескольких метрах, выходит Марк Николаевич в сером пальто. Водитель держит для него дверь. Федорцов помогает выйти из машины девушке.

Сначала вижу замшевые ботинки-носки, опустившиеся на асфальт. Провожу взглядом выше, рассматривая стройные ноги и подол персикового платья, торчащего из-под белого пальто. Из салона появляется изящная рука — и, наконец, ее обладательница, светловолосая девушка с каре. Первое, что приходит на ум при взгляде на нее, — хищница. Это чувствуется в том, как она двигается и смотрит на Федорцова. Как держит спину и переставляет ноги.

Отворачиваюсь, не понимая своих чувств. Ускоряю шаг и догоняю Аню. Она не видела брата и почти дошла до входа.

Нас встречают две услужливые девушки: проверяют пригласительные, забирают верхнюю одежду и угощают шампанским. Все это время я мысленно подгоняю их. Не хочу столкнуться с Федорцовым. Я вообще не думала, что он здесь появится. Возможно, мне повезет, и мы не пересечемся.

Людей много. Официальная часть еще не началась.

— Я оставлю тебя. Нужно кое с кем поздороваться. — Аня легко касается руки и указывает в направлении какой-то женщины в голубой блузе.

— Да, конечно. — Ухожу в противоположную сторону.

Моя задача — задать несколько вопросов Федорцовой сразу после официальной части и поскорее свалить. Чувствую себя черной кляксой на белом холсте. Зал переоформили под картины прибывшей художницы: пастельные тона, живые цветы, световые инсталляции. Приглашенные оделись соответственно. Странно, что в приглашении не был прописан дресс-код. Плевать, я сюда по делу пришла.

Проходящий мимо мужчина окидывает меня высокомерным взглядом с головы до ног.

Целенаправленно иду в маленький зал, напоминающий зимний сад. Раньше там висели Настины работы.

Мне везет, здесь никого. Все заняты раздариванием фальшивых улыбок и демонстрацией тонкого вкуса.

Мои шаги эхом разлетаются по залу. В носу начинает щипать, потому что в зале осталась одна, самая трогательная, Настина работа — мой портрет, написанный угольной пудрой. Все остальное исчезло. Распродано или отправлено на склад за ненадобностью. Тут уж я бессильна. У Насти был подписан договор с Федорцовой.

У меня никогда не хватит денег, чтобы выкупить свой портрет, а Свечкиными накоплениями я распоряжаться не буду.

Подхожу ближе, чем позволяет серая линия на полу. Хочется провести по нему пальцем, но я сдерживаюсь. Делаю несколько шагов назад. В голове звучит Настин голос:

— Если ты еще раз почешешь нос, я тебя покусаю. Сиди ровно.

Вытираю щеку и обхватываю левой рукой предплечье. Слышу уверенные шаги сзади.