Верхняя ее часть включала имена, относящиеся к началу семнадцатого столетия, но меня больше заинтересовало имя, написанное в самом низу: Роджер У. (Маккензи) Уэйкфилд.

– Извините меня, – вмешалась я в завершающую часть диспута о том, что держит в лапе леопард на гербе герцога – лилию или крокус. – Это генеалогия вашего сына?

– А? О да, да, конечно!

Викарий, просияв еще раз, поспешил подойти ко мне. Он осторожно снял хартию со стены и положил ее на стол прямо передо мной.

– Я не хочу, чтобы он забывал свою семью, – объяснил он. – Генеалогия старинная, восходит к шестнадцатому веку.

Толстым указательным пальцем он провел линию снизу вверх почти с благоговением.

– Я дал мальчику свое имя, это удобнее, поскольку он живет здесь, но я не хотел, чтобы он забыл свое происхождение. Боюсь, что моей собственной семье в этом отношении особенно нечем гордиться.

На лице викария появилось виноватое выражение.

– Все больше викарии да помощники приходского священника, затесался для разнообразия один книготорговец, вот и все. Проследить генеалогию удается примерно до тысяча семьсот шестьдесят второго года. Чрезвычайно скудные записи, мало документов, – покачал он головой, явно сожалея о генеалогической беспечности своих предков.

Мы очень поздно ушли от викария; он пообещал, что завтра первым долгом отправит письма в город, чтобы их скопировали. Большую часть пути до дома миссис Бэйрд Фрэнк что-то упоенно лопотал о шпионах и якобитах, но в конце концов обратил внимание на то, что я почти все время молчу.

– Что с тобой, любимая? – спросил он, заботливо взяв меня за руку. – Тебе нездоровится?

В голосе у него прозвучало беспокойство, смешанное с надеждой.

– Нет, я чувствую себя вполне хорошо. Я просто думала… – Я запнулась, вспомнив, что мы уже обсуждали эту проблему. – Я думала о Роджере.

Я нетерпеливо вздохнула.

– Господи, Фрэнк! Ну можно ли быть таким забывчивым? О Роджере, сыне достопочтенного Уэйкфилда.

– Ах да, конечно, – сказал Фрэнк с отсутствующим видом. – Милый ребенок. Ну и что с ним такое?

– Да ничего… просто сейчас очень много подобных детей. Я имею в виду – сирот.

Теперь взгляд у Фрэнка был уже не отсутствующий, но острый и резкий. Он покачал головой.

– Нет, Клэр. Ты знаешь, я хотел бы ребенка, но я тебе говорил, как отношусь к усыновлению. Это… ну, словом, я не смогу считать своим ребенка, который… не моей крови. Это, без сомнения, смешно и даже эгоистично с моей стороны, но так обстоит дело. Может, со временем я изменю свою точку зрения, но сейчас…

Некоторое время мы шли рядом в неприязненном молчании. Потом Фрэнк вдруг повернулся ко мне и взял мои руки в свои.

– Клэр, – заговорил он негромко и хрипловато, – я хочу нашего ребенка. Важнее тебя для меня нет ничего в мире.