Князь Светозар, а это был он, уже как год сидел на престоле древлян. В Любич он ездил, помня о словах няньки Малуши, помершей вместе с отцом в прошлом году, что именно там живет его суженая. Всматривался в лица всех девушек, но сердце пока огнем так и не загорелось. Вот и сейчас, возвращаясь из полюдья, заехал в городок.

Проехав по улицам, мощёным дубовыми плахами, свернул к терему наместника Гостомысла. Тот, уже предупреждённый воями, ждал князя у ворот, одетый в домотканую рубаху и штаны, заправленные в сапоги из сыромятной кожи. Поклонившись, пригласил Светозара в дом: сходить в баньку да потрапезничать.

Зная, зачем князь ездит в Любич, Гостомысл завсегда приказывал дочкам за столом чару подносить тому, а вдруг всё же хмель сердце огнём охватит и породниться получится. Но пока всё пустое.

Вот и сейчас Нежданка с Красимилой крутились вокруг стола, наряженные в лучшие рубахи из белёного тонкотканного льна, расшитые узорами из красной нити, да яркие понёвы из плотного сукна. Очелья звенели монетками и бусинками-глазками. А сами девки то и дело смеялись, да погромче, показывая ровные белые зубы.

Светозар их словно и не замечал. Развалившись на лавке среди своих дружинников после бани, он отправлял в рот куски сочного тушеного мяса и делился с Гостомыслом, как прошло полюдье. Рассказывал, сколько дымов не смогли собрать шкурок и отдали по сыну ему в вои. Жаловался, что дороги все позамело, обозы еле тянулись. Елизар, его воевода и друг детства, сидел рядом и кивал, подтверждая слова князя.

Рассказал, что около Барановичей волки лютовали, пришлось задержаться, чтобы стаю извести. Совсем жизни людям не давали, проклятые. Словно гнал их кто. Лесорубы говорили, что волки стали с севера приходить, голодные и злые.

Гостомысл кивал, а сам всё на дочек поглядывал. Подливают ли они князю в чару, улыбаются ли. Те и сами были не прочь уехать в Искоростень, а потому улыбались широко, двигались мягко, женственно, да всё в чару мёда подбавляли. Елизар, глядя на их потуги, лишь в усы посмеивался, знал он, что князя таким не пронять.

Жена Гостомысла, Мила, глядя на всё это, аж лицом потемнела. Надо же так, дочек, как рабынь на торгу, подсовывать. Будто у них другого приданого нет, кроме телес белых да услужливости. Но муж не оставлял попыток сосватать их за князя и потому от жены каждый раз лишь отмахивался.

А девки у них были умницы, рукодельницы. Такую любой бы рад в жены взять. Но Светозар и головы не поворотит. Женщина досадливо поморщилась. Родичи княжеского рода — это, конечно, хорошо, но пренебрежение, выказываемое князем раз за разом, уже порядком ее злило.

Князь же, казалось, вообще не замечал красавиц. Он лишь изредка поднимал глаза от чаши с медом, чтобы обвести всех присутствующих хмурым взглядом.