В кустах звенел смех, несколько женщин в сдвинутых на затылок платках полоскали в воде выстиранное бельё, и прибрежные кусты уже были завешаны цветными рубахами, кофтами и юбками. Увидев всё это сквозь душное вечернее марево, Семён не сумел даже улыбнуться: глаза закрывались от усталости, голова, казалось, налилась жидким чугуном. Собрав последние силы, он хлопнул вороного по шее, и тот послушно прибавил шагу. Симка, висящая безжизненной тряпкой поперёк конской спины, даже не подняла головы. Её длинные волосы мели дорожную пыль.

– Добрались, – через плечо бросил Семён.

Симка не ответила.

Из кустов вновь донёсся взрыв смеха. Послышались звонкие шлепки по воде, выше кустов взлетели хрустальные, искрящиеся в закатном солнце брызги, хохот сменился истошным, режущим уши визгом. Семён глубоко вздохнул. И крикнул:

В кустах мгновенно стихли и смех, и возня. Несколько загорелых, чумазых, забрызганных водой девичьих рожиц высунулись из-за ветвей и вытянулись от изумления.

– Дэвлалэ! Ой! Ой, божечки! Ой, чяялэ, ТАМ НАШ СЕНЬКА!!!

Мгновение – и Семёна чуть с ног не смело пёстрым ураганом.

Целый десяток его двоюродных сестёр налетел на него, смеясь, визжа и блестя зубами, повис на шее и плечах, а ещё несколько девушек со всех ног летели к палаткам, крича так, что звенела темнеющая степь:

– Ромалэ, ромалэ, Сенька вернулся! Наш Сенька пришёл! Живо-о-ой! Пришё-ё-ёл!!!

Он едва сумел освободиться от объятий сестёр и сразу же увидел, как к нему по берегу мчится весь табор: мужчины, голые дети, босоногие женщины. А впереди всех несётся как молодой, без шапки, с взъерошенными седыми кудрями и встрёпанной бородой дед Илья.

Семён сумел сделать лишь шаг навстречу – и дед налетел на него, стиснув в объятиях так, что затрещали кости: разменивая седьмой десяток, дед Илья ещё мог согнуть в пальцах подкову и удержать в поводу вскинувшегося жеребца.

– Ах ты… Сукин ты сын, где тебя носило?! Вот ведь бог дураков любит… Живой? Целый? Не ранетый? Пропади ты пропадом, вот видит бог, прокляну я тебя когда-нибудь! Окончательно прокляну! Не сидится ему в таборе… не цыган будто… на войну, как гаджа, несёт… Бабка все глаза проплакала, а он!.

. Ну, попробуй только смойся ещё куда-нибудь! Убью своими руками, а не выпущу!

– Дед, дед, да что ты… да не пойду я никуда… Уж и войны нет больше… – пытался было оправдываться Семён, но тут подоспела и бабка Настя, задыхаясь и плача, обхватила внука смуглыми морщинистыми руками. Освободиться от этих объятий было невозможно, и Семён так и пошёл к табору – придерживая одной рукой висящую на нём бабку и стараясь отвечать одновременно каждому из обступившей его родни.