– Так ведь и они пальнут! – задумчиво напомнил Беркуло. – Попадут – и нас тоже половины не станет… Нет, брат, ты пустое дело задумал. Прости, но мне подыхать не хочется. У меня вон полный табор баб с мелюзгой. А до зимы уж близко. На кого я их оставлю – на Илько с дедом? Да ещё… – Беркуло снова украдкой взглянул на Глоссика, старательно очищающего от коры прутик краснотала. – Уж извини, но я по живым людям не стреляю. И с гаджами дел не делаю. Я про Глоссика худого не скажу, он вор честный. Но у меня с ним дорожки нет, а ты – как знаешь.

Беркуло молчал, понимая, что Мардо издевается, и не желая ссоры.

Осторожно поглядывая на обоих, подошёл Глоссик.

– Ну что, договорились, моры? Дело-то верняк, опосля будет на что в очко игрануть! Я – так сразу до Одессы подамся!

– Без меня, ребята, – коротко сказал Беркуло и, не глядя в разочарованную физиономию вора, прошёл мимо него к реке.

Серый Дон медленно тёк в своих берегах, отражая низкие дождевые облака. Беркуло подошёл к воде, облепленной у берега палым листом, умылся из пригоршни, попил. Сев на холодный песок, уставился в небо, где, крошечный, далёкий, по-прежнему парил ястреб.

Он знал, что этот проклятый Мардо, как ни крути, прав. Денег не было, и взять их было негде. После той бестолковой кражи в Ростове неудачи преследовали их одна за другой. В двух домах, куда они с Илько влезли наугад, не оказалось ни гроша денег, в третьем только всполошили хозяйку, а взяли всего пару серебряных ложек. А под конец вышло и совсем худо: большой дом в Новочеркасске, показавшийся им чуть ли не купеческим, оказался на самом деле поповским. Хуже, чем залезть в дом к попу, и придумать было ничего нельзя: в семье мунзулешти это считалось самой скверной приметой.

Как назло, в потёмках братья не сразу поняли, где оказались, и только дивились обилию икон на стенах да радовались, как дураки, тому, что шесть лампадок хорошо освещают комнату. Илько первым заметил висящее на стуле церковное, расшитое парчой облачение и в замешательстве уронил на пол дубинку. От грохота, казалось, проснулся весь огромный дом и ещё половина улицы. Кишинёвцы вылетели в окно как ошпаренные, покидав на пол всё, что уже успели вытащить из сундуков, и до смерти напугав сонную псину во дворе. После долго ругались, выясняя, кто виноват в «поповской» краже. Но толку от ругани не было никакой: удача совсем отвернулась от братьев.

В окрестных станицах было так же голодно, как и в таборе. Того, что приносили по вечерам цыганки, едва-едва хватало, чтобы поужинать, а иногда не было и этого скудного куска. А осень между тем уже пришла. Седые туманы подолгу застилали степь, тянулись дожди, по ночам начали падать заморозки, и вскоре уже должен был лечь снег. Нужно было, как обычно, оставаться где-то зимовать, а чем платить за постой?..