Но то, как это делает Чарушин… Он грубый, агрессивный, жадный, наглый, неудержимый… Сумасшедший!

Не знаю, где нахожу силы, чтобы увернуться от него в этот раз. И снова сбегаю. Слышу, как он следом несется. Не уйти мне. Никак.

Разворачивает. Скручивает. Обволакивает.

Надрывное биение сердца. Дышать невозможно. Колотит до сих пор, не отпускает. Напротив, с каждой секундой этого контакта усиливается напряжение.

– Я сказала, оставь меня… – но в моем голосе совсем нет решительности.

– Поздно. Ты не оттолкнула меня, – укоряет, тяжело и хрипло дыша.

– Только потому, что не хотела портить свой первый поцелуй!

По лицу Чарушина скользит какая-то тень.

Мускулы дергаются. Взгляд становится интенсивнее.

– И все? А второй раз? – давит интонациями.

– Не хотела портить второй!

– Да блядь… Твою мать, Дикарка… Тогда не испорти и третий.

Успеваю лишь вдохнуть, прежде чем наши рты вновь сталкиваются. Два инфаркта я уже пережила, третий ощущается, как последний. Выбивает максимум. Способность мысли и анализировать – тоже. Я не только позволяю Чарушину себя целовать. В какой-то момент ему отвечаю. Он содрогается и довольно рычит.

Накал между нами растет, пока воздух не заканчивается, и мы с треском не разъединяемся.

Смотрим друг на друга. Смотрим… Обжигаем диким дыханием.

И даже то, что я снова убегаю, ничего не меняет. Он все равно до последнего преследует меня. Отрывает от земли. Фиксирует. Захватывает.

Каждый наш поцелуй – это темнота и яркие всполохи в ней. Падает небо на землю. Однако нам все равно. Страшно, безусловно. Но не настолько, чтобы оборвать все.

Каждый наш поцелуй – смерть с последующим чудодейственным воскрешением. Яростный, сокрушающий и восхитительный пик.

Каждый наш поцелуй – новая ступень. Выше и выше подъем… Туда, куда нельзя. Понимаем это. И все равно рвемся на полном ходу.

– Я от тебя с ума схожу… – выдает Чарушин в перерывах. – Люто…

– Не сходи… Не надо…

– Ты не можешь мне помешать… Ты со мной тоже дуреешь…

Я задыхаюсь. Мотаю головой. А он снова прикладывает меня этим безумием.

Дичайший голод. Паралитическое возбуждение всей нервной системы. Сумасшествие… Да, это оно.

– Тебе нельзя меня провожать… – пытаюсь успеть достучаться перед очередным поцелуем.

– Никто не увидит… – заверяет и впивается в мой рот.

Мои губы уже распухшие, потресканные, ужасно горят… Его тоже. И все равно нас это не останавливает. Целуемся до самого дома. Последний раз буквально у ворот. Кровь замещает шоковая доза адреналина. Страх разрывается в груди, словно граната. Разносит все остальные чувства и эмоции. Новое, крайне отчетливое осознание своей греховности вызывает настоящий ужас.

Ничего сказать не могу, когда отбиваюсь от Чарушина. Больше нет шансов меня успокоить. Я на грани истерики.