Если я все-таки перепутал, сейчас выпью все до дна, и будь, что будет…

– Ты все время с ним? – невзначай спрашиваю жующего парнишку, киваю в сторону занавески. – Никуда не отлучался?

Щуплый смотрит на меня, словно пытается понять, не закинулся ли я его зельем в этот неподходящий момент. Брови танцуют, будто еще не определились, какому выражению лица больше должны соответствовать. Наконец гримаса замирает в маске сочувствия к буйнопомешанному.

– Нет, почти сразу за мной пришел.

Чтобы скрыть неловкость и страх, вдруг спрашиваю, неожиданно даже для себя:

Пашок не доносит вилку до рта.

Не размыкая губ, возвращается к своей мерзотной привычке ощупывать языком зубы и десны, издавать негромкие сосущие звуки. Эдик, оторвавшись от бумаг, выглядывает в зал, меряя меня недоверчивым взглядом.

– Там же сейчас состязания начнутся? – продолжаю с видом лихим и придурковатым. Надеясь, что мое возбуждение будет списано на лихорадочные приготовления к Ирлик-Кара-Байраму. – У меня нынче с деньгами не очень… – Смотрю на Пашка и понимаю, что тот уже совершенно точно забрал деньги из тумбы. Все мои средства, которые уже не нужны.

– Кризис, знаете ли. А так хоть отыграюсь вдруг. Эдик, займешь косарик?

Аптекарь все еще выискивает в моих зрачках признаки наркотического опьянения. Хмурится недовольно и пугливо, лижет зубы. Сам наркоман со стажем, он отлично знает, что наркоманам нельзя верить. Никогда. Ни в чем. Но повелся на толстую пачку купюр и теперь определенно жалеет.

Мы танцуем в лодке, несущейся к водопаду.

Мы персонажи картины маслом по холсту, замершие навеки.

– Не занимайся глупостями, Денис.

Мне не хватает воздуха, но я все же выдавливаю сквозь побелевшие губы:

– Так все-таки? Эдик, кто там из приезжих самый «сильный» борец? Сценарий рассказывать не прошу, но дай хоть наводку? Пашок, подыграешь?

Тот пожимает плечами, медленно пережевывая кусок котлеты.

Старший хмурится. Делает большой аппетитный глоток. Качает головой, будто имеет дело с неразумными детьми. И допивает до дна, отставляя пустую стекляшку на стол.

– Допустим, – смотрит в бумаги, – в этот раз: Беовульф и Секира. Довольны?

– Еще бы! – Я сама лучезарность. Я упоенность жизнью. Я полнейшая удовлетворенность собственным существованием и дальнейшей судьбой.

– Пашок, на кого поставишь?

– Да хрен знает, братюня. – Он все еще не уверен. – Беочто? Давай я тогда на Секиру, раз ты воспылал… – И спешно добавляет, снова вскрыв псиную натуру. – Только если просрешь, нах, деньги уже утром, ясно?

Тяну ладонь, холодную, как у утопленника, и такую же мокрую от пота. Он жмет мои пальцы, все сильнее убеждаясь, что что-то не так. Я допиваю морс, отодвигаю нетронутую тарелку. Постоянно наблюдаю за Эдиком, который движется и разговаривает вполне обыденно и нормально.