Доехать до Лозовой, потом повернуть на Екатеринослав, до которого, я, конечно, не доберусь – он уже у махновцев. Они меня остановят раньше. Вероятно, это произойдет часа через три. Вот самый рискованный – пожалуй, единственный рискованный момент: могут не остановить, а просто изрешетить с тачанки пулеметным огнем. Тогда придется соскакивать на ходу, но это пустяки.

Как только я предъявлю пропуск, подписанный Ароном Волей, все опасности закончатся, и слава богу. Я совершенно не стремлюсь к приключениям. Лучший возраст жизни я хочу провести с женой и дочерью. Или, ладно, с сыном, хотя мужчинам фандоринского рода очень не везет с отцами. Прадед пропал при Бородине, еще до рождения деда. Дед погиб на Кавказе, оставив маленького сына. А моего родителя, чья непутевая душа вряд ли попала в царствие небесное, назвать отцом трудно.

Я стал думать, каким отцом буду я, и забыл об Ароне Воле, о батьке Махно и о войне.

Дрезина описала дугу вокруг невысокого холма и сразу за поворотом выскочила на железнодорожный мост через реку.

Сразу за ним, метрах в ста от меня, еле ползла знакомая автомотриса. Сзади и по бокам ее облепили маленькие синие фигурки.

Все-таки застряла, толкают!

Что-то эта картина мне напомнила. Что-то из давнего прошлого. Такое уже было: мальчики в синих мундирчиках и витающий над ними призрак беды.

Но сейчас-то беды произойти не могло.

Обычным образом тормозить было нельзя – я бы врезался в вагончик и передавил детей, но ведь есть аварийный тормоз.

И я рванул его на себя со всей силы…

– Почему ты замолчал? Что произошло? – спрашиваешь ты.

Я замолчал, потому что меня кто-то зовет. Очень настойчиво. Я оглядываюсь.

– После доскажу. Нужно идти. Меня зовут. Разве ты не слышишь?

– Не слышу, – говоришь ты. – Я с тобой. Пожалуйста!

– Ну что ты, – улыбаюсь я. – Подожди здесь. Я быстро. Посмотри на праздник, на людей. Я скоро вернусь, ты и не заметишь. Ну, не прощаюсь.

Погода опять была чудесная. Проснувшись, Мона открыла глаз и тут же снова его закрыла – прямо в зрачок, прицельным выстрелом, ударило солнце. Хотела спрятаться обратно в сон, чтобы еще немножко побыть с тем, кого теперь могла увидеть только во сне, но уже не вышло. Хуже всего, что она никогда не могла вспомнить содержание своих ночных видений. Что-то там происходило важное. Но что?

С некоторых пор Мона возненавидела ясную погоду. То ли дело проснешься – и небо в трауре, плачет дождем, стонет ветер. Тогда хорошо. Чувствуешь себя в гармонии с миром. Если же внутри у тебя серая стужа, а вокруг «майский день, именины сердца», природа кажется предательницей. Особенно если это даже никакой не май, а октябрь.